Я тебя сломаю - Анастасия Князева Страница 79

Мирон подходит ближе. Пальцами цепляет мой подбородок, поднимает. Горячее дыхание паром застывает в миллиметре от губ.

Его глаза, такие яркие и глубокие, смотрят на меня с нежностью и… восхищением? Я не могу точно определить это, но чувствую как кровь приливает к щекам.

— Замерзнешь…

Я отрицательно качаю головой, не в силах произнести ни слова. Его близость лишает меня дара речи, и все, о чем я могу думать, — это его губы, которые находятся так близко, что я чувствую их тепло.

— Арина… — голос мужчины низкий, натянутый, как струна. — Все хорошо? Ты что-то вспомнила?

Напряжение в его тоне становится почти физическим. Мирон смотрит мне в глаза. Тяжело сглатывает.

И я понимаю, что больше нельзя молчать. Киваю.

Его взгляд становится почти стеклянным, но он ничего не говорит. Я делаю глубокий вдох.

— Мир, — начинаю, чувствуя, как сердце трепещет от волнения. — Я… говорю. У меня получилось…

— Олененок, — выдыхает Мирон и умоляюще смотрит на меня. — Как ты меня назвала? Повтори. Повтори еще раз.

— Мир… — произношу еще раз, вкладывая в это слово все свои мысли.

Он замирает. Глаза расширяются, лицо меняется. Напряжение, тревога — все исчезает, оставляя только свет, тепло и счастье. Оно читается в его улыбке. Искрит в глазах. Он резко прижимает меня к себе, отрывает от земли и кружит, уткнувшись лицом мне в волосы.

— Как?! Как это произошло? Почему ты не позвонила? — его голос дрожит от счастья.

— Случайно. Я… я просто вспомнила, что знаю английский. Представляешь? Оказывается, я училась в педагогическом. Даже в конкурсах участвовала.

Он ставит меня на землю, но не отпускает. Его руки нежно касаются моего лица, глаза сияют. Этот огромный грозный мужчина, которого я считала чужим, сейчас трепетно прижимает к себе и радуется, что я говорю. Это ли не сказка?

— А мне почему не позвонила? Я бы приехал.

Накрываю его руки своими. Такие большие… загорелые. Горячие, как огонь.

— Я… я хотела пожелать тебе спокойной ночи, — наконец шепчу я, и мой голос звучит так слабо и неуверенно, что мне становится стыдно за себя.

— Ты даже не представляешь, как много это для меня значит, — шепчет он. Его лоб касается моего. Я чувствую, как он дышит. Каждый его вдох. Каждый выдох. — Я не могу поверить. Ты говоришь… Ты снова говоришь.

— Да, я говорю, — отвечаю с улыбкой, но на этот раз она выходит грустной. — Но я все еще ничего не помню… Иногда, мне кажется, что все это не по-настоящему. Ты, этот дом, твоя семья… Я очень боюсь вас потерять…

С ресниц срывается первая капля. Ползет по щеке. Мирон осторожно смахивает ее подушечкой пальца. Заглядывает мне в глаза.

— Олененок, — выдыхает он, и его голос звучит так мягко и успокаивающе, что я чувствую, как тревога внутри меня немного отступает. — Я знаю, что тебе страшно. Я понимаю. После всего, что ты пережила. После всех моих ошибок… Ты имеешь полное право меня ненавидеть. Я ведь так облажался…

— Нет, — качаю головой. — Не говори так. Я никогда…

— Тшш… Ты ничего не знаешь, Олененок. Не помнишь. Но я очень перед тобой виноват. Очень…

— Но… я не понимаю.

Его слова вызывают во мне волну недоумения. Я смотрю на него, пытаясь понять, что он имеет в виду, но не вижу ничего, кроме боли и чувства вины. Почему?

— Ты ни в чем не виноват, — говорю я, стараясь придать своему голосу уверенность. — Я не знаю, почему ты так себя ведешь, но....