Рябиновый берег - Элеонора Гильм Страница 85

Петр ребенком по велению воспитателей своих, деда и бабки, читал Ветхий и Новый Завет. Книга была откровением. Таким, что игры с дворовыми и занятия по ратной доблести меркли.

Лет двенадцати отыскал он среди желтых страниц «Песнь Песней» царя Соломона, повторял раз за разом ее и пламенел. Бабка отыскала его в чулане, объятого тем пламенем, велела пороть нещадно. Сказывала про грех и мужскую похоть, про волосатые руки и котлы, где кипят грешники, потом била нещадно. Пощечины были тяжелые, почти мужские.

Тогда же бабка отдала ему дедову вервицу, четки веревочные, чтобы боролся с блудными помыслами и шел праведною дорогой. Молитву за молитвой, чтобы думы чистотой наполнялись…

Нет давно ни бабки, ни деда. Остались с ним вервица и молитвы.

Да, воспитатели и сейчас нашли бы, за что бить его прутьями.

Так думал Петр Страхолюд, пока не заснул. И наяву, и во сне видел синеглазую деву. Ее кто-то пытался украсть, а бабка грозила ему прутом и тут же пыталась прижать выросшего внука к своей груди.

* * *

Утром Нютка вышла на крыльцо и подставила лицо скупым солнечным лучам. Издалека ей махнул рукой старый Оглобля, подскочил Богдашка и принялся рассказывать про волчью стаю, что давно трется возле острога: «Слыхала, как выли?..» Ночью было ей не до волков, но Сусанна потрепала мальчишку по голове, шутя стащила колпак. Богдашка заливисто смеялся, и сердце ее полно было благодарностью.

Окромя кары небесной, больше всего боялась косых взглядов и осуждения. Все думала, будут казаки плевать вослед, показывать пальцем: волочайка, не сберегла себя.

Но в острожке никому и дела не было до того, что творилось между Петром и его девкой. Афонька по-прежнему заходил в гости и дружески поддразнивал Нютку. Трофим и старый Оглобля почти не замечали ее, изредка говорили что-то по делу.

Богдашка, верный друг, молвил только про свадьбу, мол, погулять любит всласть. Но, когда те речи не поддержала, оставил их. Рыло и товарищ его Пахом молчали, не донимали ее, только склоняли головы в знак приветствия.

Лишь один человек из Рябинова острожка не мог смириться с тем, что случилось в ночь на Крещение. Он молчал, когда Нютка спрашивала его, не надобно ли зашить рубаху, отводил глаза, сторонился, насколько то возможно, ежели живешь в одной избе.

* * *

— Ромаха, отчего ты грязь несешь со скотного двора? Сколько говорено: оставляй обувку на крыльце.

Она разом обратилась в большуху – не по возрасту, не по опыту. На Нютку, что не отрастила еще бабьей мудрости, свалились все заботы. Не было у двух братцев матери, тетки, иной взрослой да опытной родни. Вместо них – девка, купленная Страхолюдом. И от нее ждали вкусных пирогов, зашитых рубах и постоянной заботы.

— Грязь не тащи!

— Тебя бы не спрашивал, – огрызнулся Ромаха, тут же вытянув шею и прислушавшись, нет ли поблизости старшего братца.

— А чего бы не спросить? Кто здесь за порядком следит и…

Ромаха, не потрудившись дослушать ее ворчание, прямо посреди избы стащил дрянные сапоги – в них чистил стойла. Сапоги ударились о лавку, полетели комья грязи. Нюта прикусила нижнюю губу, заглушая крик. Что бы матушка, мудрая да разумная, посоветовала?

Она вытащила из печи кашу с олениной, налила кваса, нарезала хлеб. Много чести младшему братцу, что надувает губы, точно каганька. Но покой дороже.