Птичка, успевшая улететь - Юля Артеева Страница 85

Здесь я снова голодный. До еды и до чужого тепла.

Здесь я с пацанами на рынке ворую персики. Жесткие, едва сладкие, мохнатые, но мы жрем их за углом, аж давимся.

Здесь участковый воняет перегаром и стреляет сигарету, говорит, скотская жизнь у нас. И у него тоже. Скотская.

Здесь я счастливый все равно. Когда харкаемся во дворе, кто дальше, и я выигрываю. Когда соседка сует пирожок с яблоками, его надкусываешь, и сладкий сок течет в рот. Когда отчим напивается и вдруг приходит домой с велосипедом, он огромный, ноги едва достают до педалей, но мой! Когда контрольную пишешь на «отлично», хотя сам давно уже уверен в том, что дурак непроходимый, и учительница хвалит перед всеми.

Я проваливаюсь в кроличью нору и лечу.

Становится душно, мутит, во рту сухо, а в горле резь какая-то острая.

— Пьяный? – спрашивает кто-то. Кто-то хороший, святой даже.

— В говнину, – отвечают ему.

Мне хочется рассмеяться, но, когда открываю глаза, меня выталкивает из реальности.

Я шел за Белым кроликом, и он меня обманул. Я выпил все скляночки, которые об этом просили, и теперь увеличиваюсь и уменьшаюсь бесконтрольно. Лезу в маленькую дверцу и застреваю.

Тяжелый туман закручивается в легких, дышать тяжело, мне бы к пацанам обратно на нагретую солнцем улицу, просить у прохожих сто рублей, состроив жалобную мордочку.

Кто-то на грудь садится. Может, Сумасшедший Шляпник, может, Червонные король и королева, вместе со всем выводком карт. Хочу попросить, чтобы не давили, вдохнуть не могу, но и рта раскрыть – тоже.

Меня трогают, я не понимаю, это приятно или нет. Разговаривают. На повышенных, потом шепотом.

Открываю глаза и вижу Данию. Значит, все еще в Зазеркалье. Обернется Герцогиней с визгливым младенцем на руках, напугает. Прикрываю глаза и начинаю трястись от холода. Кости ломит, кожа неприятно чувствительная, и что-то жалит в правую ягодицу. Говорю, чтобы отвалили. Чтобы забирали всю колоду карт и Чеширского кота, но, наверное, не вслух.

.–. .-. .. .... – -.. .. – … .-.-

Когда я просыпаюсь и сглатываю вязкую слюну, охреневаю от того, насколько это больно. Издаю жалобный стон и пытаюсь выпутаться из одеяла, которое по рукам и ногам спеленало.

— Проснулся? – Чернышевская откладывает книгу на подлокотник кресла, торопливо приближается.

В первую секунду меня охватывает дикая радость, а следом разочарование, я устал бредить, а раз она мне привиделась, значит, я все еще где-то там. Когда Дания прикладывает ладонь к моему лбу, осознаю, что это не сон.

Она говорит:

— Температуры нет, хотя по тебе сложно сказать, вечно горячий. Попьешь?

Кивнув, неловко сажусь, пока птичка подкладывает мне под спину подушку и вручает кружку с чем-то теплым.

Сообщает деловито:

— Еще не успело остыть. Да ты пей, это ромашка.

Послушно подношу к губам керамический бортик. Делаю несколько глотков, и с каждым боль в горле понемногу успокаивается, из острой превращаясь в фоновую.

Разглядываю Чернышевскую. На ней светло-серый спортивный костюм, носочки длинные идеально-белые, волосы в высоком хвосте. На меня не смотрит, взглядом бегает как-то вокруг, то одеяло мне поправит, то какие-то таблетки на маленьком столике выровняет.

Красивая такая, мне сердце ребра сейчас раскрошит, так торопится к ней.

Я протягиваю Дане пустую кружку, и она забирает, коснувшись моих пальцев. Этот маленький контакт рушит плотину, и меня топит чувством вины.