Птичка, успевшая улететь - Юля Артеева Страница 86

Наконец открываю рот и тихо спрашиваю:

— Как я тут оказался? Не помню.

Птичка садится на край кровати у меня в ногах и складывает ладони на коленях. Взгляд открытый, без укора, кажется, она на меня не злится. Поясняет:

— Мы тебя привезли. Я, Олег и Ося. На такси. С третьей попытки, и пришлось доплатить водителю.

— Коля в бешенстве?

— Может, будет попозже, но вообще-то он очень испугался.

Понурив голову, смотрю на свои руки. Чувствую себя паршиво. Голова и горло болит, на легкие словно давит что-то. Потом кашляю с таким звуком, как будто собака в подворотне лает, аж смешно.

Даня хмурится, спрашивает:

— Больно?

— Нет, все в порядке. А где Коля? Почему ты не в школе?

— Сегодня суббота, – улыбается нежно.

— Как суббота? – переспрашиваю с неподдельным удивлением, чем вызываю ее тихий, но искренний смех. – А когда… когда мы виделись последний раз?

— Хочешь спросить, когда мы поругались? В четверг. Потому что я-то тебя потом видела чаще, чем ты меня.

Мне так стыдно, но Чернышевская с таким удовольствием надо мной потешается, что я не могу не улыбнуться в ответ.

Говорю зачем-то:

— У меня же тренировка.

— Капралов, нет у тебя никаких тренировок, ты болеешь. Шаришь? – на последнем слове передразнивает мою интонацию.

— Шарю.

— Николай в кофейне, ваша Олеся, – тут она неодобрительно цокает языком, – встала в позу, сказала, что не будет больше выходить в чужие смены. Даша хотела с тобой остаться, но у нее тоже работа, а я… свободна.

— Ты на меня не злишься? – наконец решаюсь уточнить.

Дания подтягивает к себе колено, упираясь пяткой в матрас. Смотрит на меня серьезно, но вместе с тем ласково:

— Нет. Я тоже очень волновалась. Ты напился, тебе было плохо. Кстати, можешь попрощаться со своей белой футболкой. А потом поднялась температура, твой дядя скорую вызывал.

— Скорую? Зачем?

Она пожимает плечами:

— Ты горячий, конечно, но сорок градусов даже для тебя слишком.

— Самое худшее в мире похмелье, – бормочу со вздохом.

— Ты промок и замерз. На той… эм-м-м… на той квартире лежал раздетый с открытым окном.

Все внутри леденеет так, как будто я не просто у открытого окна, а словно меня в прорубь в январе кинули.

— Раздетый? – когда спрашиваю, губы едва двигаются.

Чернышевская прищуривается, выдерживая паузу, а потом фыркает насмешливо:

— Ну не голый, конечно. Без футболки, в расстегнутой толстовке. К тому же мокрой. Ося на тебя свою надел, а куртку мы не нашли, уж извини.

Я откидываюсь на подушку, затылком прочесывая стену. Пипец. Вот это я урод.

Дания смеется, и я понимаю, что последнее сказал вслух. Сообщает:

— Есть немного. Но тебе даже повезло, что ты заболел, все сильно за тебя перепугались. Ты бредил и метался, сердце за тебя разрывалось, – улыбка исчезает с ее лица, – так стонал и кашлял… Я тебе ингаляции делала. Вообще-то их не очень хорошо лежа и во сне, но я подумала, что лучше так, чем никак. Вроде бы помогает, кстати.

Я сажусь ровнее, смотрю на нее исподлобья. Помедлив, тянусь вперед и накрываю рукой ее ладонь. Говорю:

— Спасибо. И прости меня.

— И ты меня. Я неправильно сделала, что не смогла тогда сказать маме.

Мотнув головой, хочу спорить:

— Это глупо, ты вообще не обязана.

— Руслан, так ничего не получится. Я много думала, пока тут сидела…

Подтянувшись, подбираюсь ближе к ней, спрашиваю: