Птичка, успевшая улететь - Юля Артеева Страница 87

— Что надумала?

— Я хочу честной быть с собой и с тобой. И чтобы ты перестал меня отталкивать.

Не совсем понимая, о чем Даня говорит, тем не менее киваю. Я уже чувствую ее запах, он дурманит слегка, я так много себе придумал, что мне казалось, она уже никогда не будет вот так сидеть рядом со мной.

Спрашиваю:

— Что ты маме сказала?

— Все, как есть. Ты много пропустил. Она сюда уже приезжала.

— Сюда? – произношу глухо, опешив.

— Ага. Они с Николаем долго говорили на кухне. Мне хотелось подслушать, но я не стала, сидела тут, – кивает на кресло.

Вообще-то оно из другой комнаты, мне казалось, не должно пролезть в дверной проем. Но, видимо, иногда на первый взгляд невозможные вещи все же могут происходить.

— А потом мама тоже зашла, а ты, – Чернышевская сбивается, смутившись, розовеет, – ты меня звал. Во сне. Мне кажется, это ее растрогало. Так что, когда я сегодня уходила, мама готовила тесто для булочек. Для тебя. Завтра привезу.

Снова откидываюсь на спину и закрываю лицо ладонями. Я точно еще в лабиринтах лживого Белого кролика. Так не бывает.

Даня как будто расценивает мою реакцию по-своему, произносит так, словно извиняется:

— Она просто кондитер. В любой непонятной ситуации делает сладости. Это для нее и «извини», и «люблю», и «желаю выздоровления».

Я убираю руки от лица:

— Я могу тебя заразить?

— Вряд ли. Это не вирус.

— Тогда иди сюда. Пожалуйста.

Птичка вытягивается рядом со мной, обнимает за шею. Смотрит мне в глаза строго и говорит:

— Я в тебя влюбилась, Капралов. И хочу быть с тобой по-настоящему. Не потому, что ты меня спас, или потому, что мне нужна твоя помощь. Мне нужен ты.

Мое и без того больное горло спазмом пережимает. Смотрю на нее и не верю. Глаза предательски слезятся, боюсь, что могу заплакать. Никакой я не волчонок, я – щенок подзаборный. На поводок хочу и с ней всю жизнь провести, пока кормит и любит, пока позволяет спать в ногах и тыкаться мокрым носом в нежные руки.

Опускаю веки и чувствую, что все-таки одна горячая слеза выскальзывает из глаза и, преодолев спринтерскую дистанцию по щеке, впитывается в подушку.

Говорю тихо и медленно, пробуя непривычные слова на вкус:

— Я тебя люблю. Прости меня.

Дания накрывает губами соленую дорожку на моей коже, а потом шепчет:

— Все будет хорошо. И я тебя тоже.

Прижимаю ее к себе изо всех сил, как будто хочу вплавить в свое тело. Чудовищной силы эмоции заставляют меня почти оглохнуть, я как будто снова из реальности вываливаюсь. Только за нее держусь.

— Капралов, ты мне ребра сломаешь, – смеется она мне на ухо, и только тут я заставляю себя ослабить хватку.

Какое-то время просто валяемся, гладим друг друга очень осторожно, как будто боимся спугнуть ту честность, которая наконец между нами возникла.

Чернышевская рассказывает, как искала меня, как ревновала и злилась на Илону, как парни потом тащили меня домой, как Коля опешил, открыв дверь. Говорит, что Олег приезжал вчера вечером, но я, конечно, ничего этого не помню, был слишком глубоко в кроличьей норе.

Я в свою очередь делюсь тем, как слетел с катушек после того, как мы поругались. Напился один и очень быстро, потому что денег хватило только на дешевый и отвратительно плохой алкоголь. Потом, чтобы догнаться, поехал в «свечку», так мы зовем высотку, которая очень нелепо торчит среди пятиэтажек, там и встретил Быстрову. Честно рассказываю о том, что помню, как ее оттолкнул, но после сразу провалился в забытье.