Птичка, успевшая улететь - Юля Артеева Страница 88

Даня ощутимо напрягается, но продолжает нежно гладить меня по щеке и сообщает:

— Ничего, все в порядке. Но, честно скажу, если еще хоть раз ты пропадешь, а Илона напишет, что ты с ней…

— Дань, нет, – перебиваю, – не будет такого. Я очень тупо поступил. Просто был очень обижен.

Она улыбается:

— А что делать в следующий раз, когда ты обидишься?

— Не знаю. Разговаривать?

— Хороший вариант.

— Замечательный, – подтверждаю, не сдержав шальной ухмылки.

— Невероятно привлекательный.

— Просто охренительно прекрасный.

С каждым словом двигаемся чуть ближе друг к другу, и свою фразу я договариваю уже ей в губы. И все равно медлю, жду, когда Даня сама сделает этот крохотный оставшийся шаг в миллиметр. И она делает.

Целуемся нежно, чувственно, сначала одними губами. Птичка играется, сбегает поцелуями мне на щеку, заставляет ловить ее, смеется нежно. Потом вдруг проводит языком по моей щеке и сообщает тут же:

— Фу, Рус, щетина.

— Ингаляции мне делала, а побрить не смогла? – хмыкаю и кусаю ее за подбородок.

Даня взвизгивает и снова заливается смехом. Опять все себе забираю, каждый звук и каждую эмоцию. Черт, я такой счастливый сейчас, это кажется просто неприличным.

Но через какое-то время она поднимается, чтобы сходить на кухню и разогреть мне суп. А я иду умыться и избавиться от щетины. У Чернышевской такая нежная кожа, не хочу ее поцарапать.

Слабость во всем теле дикая, голова немного кружится, и мне приходится вести рукой по стене, чтобы откалибровать собственное тело в пространстве.

После приходится вернуться в кровать, потому что Дания замечает, как я побледнел, и приносит тарелку с супом мне в комнату. Собранная такая, деловая, как дома уже тут. Я любуюсь.

После обеда снова просто лежим, переплетая пальцы. Разговариваем обо всем подряд. О детстве, о семьях.

Чернышевская говорит:

— Коля тебя любит, ты теперь даже не пытайся со мной спорить. Ты бы видел, как он тут носился, как с маленьким.

— Это он меня переодел? – спрашиваю, потому что, когда вставал в ванную, обнаружил на себе чистые трусы и домашние шорты.

— Да. Хотя я, признаться честно, твой голый зад тоже видела.

— Чего?

— Тут была, когда скорая приезжала, они укол ставили.

Внезапно чувствую, что краснею, и оскорбленно ворчу:

— Я думал, ты – приличный человек. А ты… воспользовалась моей слабостью, чтобы подсматривать.

— Я не подсматривала! – прижав ладонь к груди, произносит патетично. – Я любовалась!

Пока я трясусь от беззвучного хохота, Чернышевская поднимает руки и, растопырив пальцы, рисует в воздухе два округлых силуэта:

— Хорошая такая крепкая попка.

— Даня, – выстанываю через смех, – прекрати.

— Что? У меня, наконец-то, получилось тебя смутить? – спрашивает, наслаждаясь собственным триумфом.

Закрывшись руками, ржу в ладони. Сумасшедшая птичка, как мне нравится, когда она такая.

Потом говорю:

— Вызов принят, Дань.

— Какой еще вызов? – уточняет с подозрением.

— Ты меня смутила, теперь моя очередь.

— Ой, Капралов, это у тебя отлично получается, можешь не демонстрировать!

Дания возится, будто собирается встать, но я крепко ее обнимаю, прижимая к своей груди. На мне нет футболки, я так остро ее чувствую. Если бы не этот спортивный костюм птички…

— Так ты говоришь, – тяну, зарываясь носом в ее светлый хвост, разметавшийся по подушке, – что Коля в кофейне?