Правило 24 секунд - Юля Артеева Страница 118

— Подкол засчитан, Лисий хвост.

— Училась у лучших.

Гордеева дает мне таблетку, прибирается на кухне и, вытерев мокрые руки, замирает около стола. Смотрит как-то задумчиво.

Спрашивает:

— Хочешь в душ? Я принесу полотенце.

— Давай.

Я быстро моюсь и смотрю на себя в зеркало. Да, тот еще принц. Все тело в гематомах. Губы разбиты и припухли. На скуле ссадина. Да и весь я какой-то… помятый. Домой, что ли, нужно было ехать. На хрен я такой тут сдался?

Надеваю боксеры и шорты, остальные вещи беру в руки и иду к Маше в спальню. В коридоре горит торшер, поэтому дорогу нахожу легко, ступаю осторожно, чтобы не разбудить мелких.

Захожу в комнату и собираюсь выдать какую-нибудь шутку по поводу своего внешнего вида, но по факту просто открываю рот и останавливаюсь на пороге с совершенно идиотским выражением лица.

Гордеева сидит на кровати, поджав под себя ноги. Волосы распущены и лежат на одном плече. На ней моя баскетбольная майка. Вытащила из сумки, провокаторша мелкая.

Смотрит на меня так, что у меня за грудиной горячие фейерверки начинают взрываться. Медленно поворачивается, демонстрируя надпись на спине – Наумов Г.

— Ты что творишь? – спрашиваю хрипло.

— Не нравится?

— Маш… охренеть как нравится. Не боишься?

— У тебя ребра сломаны, – отвечает с улыбкой, – ты ничего мне не сделаешь.

— Трещина, – поправляю машинально, пока сам жадно ее разглядываю.

— Трещина – это перелом.

— Забыл, что ты медик.

Гордеева протягивает ко мне руки и говорит:

— Иди сюда. Я пожалею.

Я заживо сгораю. Какие синяки, какие переломы, вот моя смерть. Ее ключицы над воротом майки, очертания груди под черной тканью, тонкие руки с веснушками на плечах.

Роняю свои вещи прямо на пол и иду к ней. Упираюсь ладонями в кровать, нависаю над Машей, прислоняюсь своим лбом к ее. Шепчу:

— Лучшее, что я видел в жизни.

Она скользит руками мне на шею, отвечает тихо:

— Рада, что тебе нравится. Мой бандит.

— Меня сегодня отделали как сопляка, я точно не Джонни Диллинджер.

— Ты Гордей Наумов, это намного лучше. Поцелуй меня, я соскучилась.

Дважды меня просить не нужно, я и так затянул. Прихватываю ее губы своими разбитыми, и теперь мне вообще плевать, больно это или нет. Целуемся долго, горим оба, гладим друг друга нетерпеливо, но нежно. Я с ума от нее схожу, но держусь изо всех сил, не обидеть бы. Дышим тяжело, воруем друг у друга кислород.

На Гордеевой только белье и моя майка. Мне как предлагается выжить в этой ситуации? Ножки гладкие, кожа нежная, она пахнет так, что я сдохнуть готов, только бы она оставалась рядом. Трогала так же, целовала, дышала мной.

— Я тебя люблю, Гордый, – шепчет моя Джинни спустя вечность, когда мы прекращаем целоваться и лежим в обнимку.

— А я тебя.

— Ты бы меня все равно забрал, да?

Вопрос сформулирован странно, но я понимаю, что она хочет узнать. Обхватываю Машу крепче, игнорируя боль в теле и отвечаю:

— Конечно. Ты родилась Гордеевой, помнишь?

Она закидывает на меня ногу, и я задерживаю дыхание. Все успеется. Вся жизнь впереди. Нужно все сделать правильно.

Шумно выдыхаю, и Маша смеется. Спрашивает:

— Тяжело тебе со мной?

— Шутишь?

— Нет. Я дурочка такая, прости. Ты весь в синяках, наверняка все болит, а я глупости всякие придумываю, провоцирую.

— Рыжик, – говорю, прикрывая глаза, – я ненавижу быть больным. Я офигенно рад твоей провокации.