Верхние и нижние - Галина Калинкина Страница 162

— Ой, вы и голодны наверняка…

— Нет, есть не буду, просто в горле… пересохло.

Тут только встрепенулись сидевшие напротив. Тася принялась наливать в стакан воду из хрустального кувшина, Макрина Фелицатовна дала распоряжения Манечке нести быстрее, что есть. Маня собрала на поднос недоеденный пирог с рыбой, грязные тарелки и помчалась на кухню.

Гость пил из кувшина, отодвинув полный стакан и запрокинув голову, небритый кадык его ходил туда-сюда. Женщины поражённо смотрели на кувшин, когда Ртищев ставил его на стол – на дне ни капли. Глеб с выпученными глазами умчался ещё за водою.

Агния поднялась.

— Обрадую папку. Он тоже ждал вас… Лишь бы не уснул.

— Не стоит будить.

Агния послушно села, ноги не держали. Ртищев уставился на янтарное варенье в конфитюрнице, на праздничные георгины в прозрачной вазе и обмяк, потерял пружинность, с какою вошёл и добирался из Лефортова в Яузскую слободу, будто почувствовал: всё прошло, всё кончилось, он – дома, у своих.

Манечка внесла на одном блюде варёную свёклу ломтиками и распаренный горох с двумя хвостами селёдки. Поставила на середину, подальше от гостя. Макрина Фелицатовна вскинула удивлённые глаза на горничную. Маня сделала вид, что не замечает и бормотала довольно слышно: масло по пятисот рублёв, фунт муки – полторы тысячи, селёдкины хвосты на учёт поставили…

Агния, увидев лакея с полным кувшином воды, велела:

— Глеб, обнови самовар и вина подай. Манечка, картошку неси, едва ли остыла. И с маслом! И гуляш, и пирог, и всё разом!

Тася стрекозиными глазами цепко следила за хлопотлтвой радостью подруги вокруг неожиданного, будто незнакомого прежде военного: чего так суетиться – смерть не состоялась; событие, чуть не ставшее крупным горем, обернулось дешёвой опереткой, фарсом. «Ах-ах, “нарушил ваш вечер”… как мило, как мелодраматично…» Вдруг вспомнила себя на его руках, когда он выносил её из пожара. Жилка на его шее была так напряжена, и так близок запах его волос, где смешались дух мускуса и горелого… Теперь он, кажется, пахнет пылью и казармой.

Решилась спросить:

— Олег Львович, почему вас отпустили? И тех семнадцать в чека за что?

Маня внесла поднос с картошкой и тепличными огурцами. И рыбный пирог вернула, но свёклу с селёдочными хвостами забрала. От тарелки шёл тёплый картофельный дух. Ртищев тут же принялся есть, хотя недавно отказался. Ел машинально, словно продолжая думать о постороннем, не присутствующем, не замечая трёх пар глаз, на него уставившихся. Огурец громко хрустел на зубах. Макрина Фелицатовна вздрагивала от хруста. Тася и Огонёк ждали подробного рассказа о том, как попал он в казармы и, главное, как выбрался оттуда. После двух бокалов тёмно-рубинового кварели взгляд гостя затуманился, движения замедлились. На тарелке остывала картофелина и лежал надкусанный огурец. Ртищев откинулся на стуле, потом качнулся к столу и налил себе третий бокал. Залпом выпил. Снова откинулся на спинку. Заметно захмелел.

— Сегодня воскресенье?

— Воскресенье.

Ответили ему втроём.

— Воскресение… Воскрешение… Даже не подозревал, как, в сущности, дёшева человеческая жизнь. Цена человеческой жизни сильно завышена?..

— Что-что?

— Но, простите, мне нужно ехать…

Попытался встать, приподнимаясь на стуле.

— Куда же… Нет, куда вам сейчас… – Агния слабо возражала, не зная как, чем удержать.