Любовь - Дино Буццати Страница 2

Он закурил четвертую сигарету. Есть кое-какие делишки, их бы закончить… Да, правда, желания никакого нет. В любом случае спешить некуда. Если подбить все к субботе, будет замечательно, а сегодня еще только вторник. Когда в нем просыпался аппетит к плотским утехам, работа становилась сущей мукой. Дориго был мужчина не из легковозбудимых, не какой-то там тестостероновый альфонс; но время от времени, внезапно, без какой-либо очевидной причины, его воображение начинало работать… и тогда весь поток его мыслей уходил в известном направлении.

Как только свидание было назначено, все его тело начинало томительно ждать; это было болезненно, но в то же время восхитительно – трудно объяснить почему. Из тела изливалась горячая энергия – будто кровь из жертвы на алтаре; каждый его орган чувствовал этот выброс и стремился откликнуться сообразно возможностям. Заряд огромной силы пробуждался в нем – причем отнюдь не животный, не слепой; напротив, очень поэтичный, полный темных изысканных непристойностей.

В такие моменты Дориго заходил так далеко, что забывал о своем собственном лице – его он всегда ненавидел, всегда считал отвратительным, – и обманывал себя, полагая, что он может быть даже привлекательным.

В то же время ожидание женщины («Это Тонино. Доброе утро, синьо…» – «Ну и ну! Давно не слышала…») отнимало у него всю уверенность в себе, которой у него было не занимать в работе. В присутствии женщины он больше не был почти знаменитым художником, известным во всем мире, умным сценографом, объектом всеохватной зависти и не менее всеохватного обожания. Он сам всегда удивлялся, что мужчины так легко располагаются к нему, но с женщинами все было по-другому. С ними он превращался в ничтожество, и довольно-таки неприятное. Он видел это тысячу раз; женщины были запуганы им, и чем больше он пытался казаться легкомысленным и остроумным, тем хуже становилось; женщина продолжала смотреть на него так, словно была сбита с толку им; может быть, даже напугана. Чтобы восстановить свою личность и снова казаться естественным, ему нужны были близость и доверие; но на это уходило много времени. Так что первые встречи всегда были нерешительными и трудными. Он завидовал Марони – тот несколькими словами располагал женщин к себе. Иногда он даже ненавидел Марони – его собственные любимые шутки никогда не действовали на женщин. Он хорошо это знал. Вместо того чтобы смеяться, дамы становились беспокойны, затем смущены, а затем решали, что он издевается над ними, хочет их оскорбить. Его немного утешала мысль о том, что в конечном счете его истинное качество почти всегда спасало его, позволяло казаться почти приятной фигурой… в известном смысле, симпатичной. Но женщины интуитивно выявляли – и часто не любили – его интеллектуальное превосходство, замкнуто-гордое, мешавшее открыто и разумно отдаваться им, как ему хотелось бы. Он не бросался без оглядки, как ребенок, в темный и непроглядный омут – он опускался туда в батискафе, весь с ног до головы закованный в герметичную броню водолаза.

Кого, интересно, синьора Эрмелина достанет ему сегодня днем? Он старался не настраиваться слишком оптимистично; ужасно трудное дело – попасть в нужный тип. Но у синьоры Эрмелины всегда, слава богу, есть новые девушки. Молодые. Это подчас единственное их достоинство, но и этого с лихвой хватает.