Чернобыль, любовь моя - Надежда Петренко Страница 46

«13 августа 1987 года я пришла на работу в 8 часов 10 минут, так как вследствие нервного напряжения первых дней работы в зоне повышенной радиации состояние моего здоровья ухудшилось, у меня начались перебои сна, и, как следствие хронического недосыпания, я испытываю огромные трудности с тем, чтобы просыпаться утром. К тому же в доме, где я в настоящий момент проживаю, нет отопления, и сегодня ночью от сырости у нас остановились часы». (Это была правда, мой маленький красный механический будильничек встал и больше не заводился, хотя и не совсем понятно отчего.)

Я подписалась и отдала бумагу Валенко, думая, что из-под моего пера еще никогда не выходило такого шедевра канцелярского идиотизма. Через минуту из кабинета шефа на весь отдел разнесся оглушительный хохот. Размахивая моей бумажкой, шеф вышел в коридор. Я слышала из-за двери, как он читает мою «объяснительную» сбежавшимся на шум любопытным сотрудникам, приговаривая сквозь смех:

— Таких объяснительных я еще не видел!

Потом ко мне заглянул наш юморист Дядюн:

— Ну что, Надь, часы отсырели?

Я сжала зубы и дала себе слово не реагировать на насмешки.

— Старуха, над обзором трудишься? Давай-давай, работай на благо Советской Родины! А я тут тебе кое-что приготовил для перепечатки. Приказик один… Как обещал, в общем.

Валенко протянул мне лист бумаги. Его размашистым почерком было выведено: «Приказ по ОИиМС. За систематическое нарушение дисциплины труда приказываю: лишить тов. Петренко Н. П. премии за август месяц».

Ага, так, значит. Сволочь пузатая… Ну и черт с ней, с этой премией. Плевать мне на ваши радиоактивные деньги, зло думала я, перепечатывая.

* * *

Сыто улыбаясь, с обеда пришел Валенко. В столовую, в свою очередь, потянулись сотрудники отдела. Я была увлечена своим обзором и когда, наконец, оторвалась от него, в отделе уже никого не было, кроме шефа, который сидел в своем кабинете и смотрел телевизор – судя по звукам, доносившимся оттуда, он завел видео. Я отправилась обедать.

Как только я вошла в столовую и протянула талончик официантке, со своего стула подскочил Чернин.

— Надя! А вы чего пришли?! Я же вам сказал, что лишаю вас обеда за опоздания.

Стук вилок дружно прекратился, в столовой воцарилась тишина. Двадцать человек смотрели на меня с ожиданием и любопытством. Я молча повернулась и вышла.

Набирая скорость и даже не осознавая этого, я неслась по коридору к кабинету шефа. Когда я ворвалась к нему, казалось, ветер свистел у меня в ушах. Я подскочила к столу Валенко и бросила у него перед носом свой обеденный талон.

— Вот! Это – вам, Александр Михайлович, можете сходить вместо меня еще раз пообедать… с вашим заместителем.

Мутная и сальная улыбка, с которой шеф смотрел какой-то фильм (небось, запрещенную в Союзе порнуху!), медленно сползла с его лица.

— Что там еще случилось?

— Я считаю, что лишение обеда как метод борьбы за дисциплину – это полнейшая дикость! Которую не может себе позволить ни один начальник, нигде, даже здесь… тем более здесь, в Зоне.

— А, понятно, – протянул Валенко. – Чернин решил тебя воспитывать по-своему. Его методы, между прочим, еще действеннее, чем мои! И никто до сих пор не возражал… А ты уж больно строптивая! Ладно, старуха, забери свой талон и иди обедай, скажи: я разрешил.