Сестра молчания - Мария Воронова Страница 47

Элеонора улыбнулась:

— И то правда, Мария Степановна, в атмосфере всеобщего страха первым погибает чувство юмора.

— Короче говоря, не расслабляйтесь! Я не знаю и не хочу знать ничего о вашем происхождении, Константин Георгиевич, но, если есть какие-нибудь вещи, подтверждающие хотя бы косвенно ваши аристократические корни, спрячьте их где-нибудь вне дома, если уж рука не поднимается уничтожить. И молчите, молчите!

Воинов поднял бутылку и посмотрел на свет луны:

— По чуть-чуть еще осталось. Что ж, давайте выпьем за молчание, только вот уж не знаю, чокаясь, не чокаясь?

— Чокнемся, пока живы.

Элеонора улыбнулась Муре, и той стало почему-то весело.

— Кстати, а с Лазарем Ароновичем как поступим? Надо бы его тоже предупредить, – тихо сказал Воинов.

Мура пожала плечами. Ей почему-то не хотелось, чтобы Гуревич знал, как она его защищала.

— С одной стороны, praemonitus, praemunitus, то есть предупрежден – вооружен, – улыбнулся Воинов, – а с другой – мы же ничего не можем сделать. Как защититься?

— Может быть, уехать куда-нибудь, перевестись? – промямлила Мура. – С глаз долой, все и забудется.

Воинов покачал головой:

— Ах если бы… Но мы с Лазарем Ароновичем люди военные, где прикажут, там и служим.

Элеонора поднялась с табуретки, хотела собрать пустые стопки, но Воинов мягко придержал ее руку:

— Отдыхай, Леля, я сам приберу. Заодно покурю еще, подумаю…

Мура тоже встала, стараясь не греметь ножками табуретки по кафельному полу.

— Спокойной ночи, дамы, – Воинов потянулся за папиросой, – надеюсь, бессонница вас отпустит.

В дверях Элеонора вдруг придержала Муру за плечо своей теплой рукой:

— С вашего разрешения, я поговорю завтра с Гуревичем, – шепнула она, – я часто к нему заглядываю согласовать инструменты, так что вопросов ни у кого не возникнет. Аккуратно обрисую положение дел, и вашего имени, Мария Степановна, упоминать не стану. На всякий случай.

Мура поблагодарила, пожелала супругам спокойной ночи и вернулась к себе. Виктор спал, тихо и уютно посапывая. Луна осталась на той стороне дома, и в комнате было совсем темно. Ощупью добравшись до кровати, Мура легла. Сон упал на нее как теплый мамин плед, под которым она в детстве пряталась от всех тревог и страхов. А повзрослев, накидывала на голову, когда папа долго засиживался за чтением, чтобы огонек керосиновой лампы не светил в глаза. Все равно он мерцал сквозь толстые перекрещенные нити, и от этого снились хорошие, радостные сны.

Где-то между сном и явью Мура успела подумать, что в этот трудный, наполненный опасностью и настоящим горем день случилось и хорошее. Она доверилась тем, кому можно доверять. Ведь, в сущности, это и есть настоящий семейный уют – когда знаешь, что сам не предашь и тебя не предадут. А всякие там домашние ужины, кружевные салфеточки, накрахмаленные рубашечки, все это мишура, дым.

* * *

Кате казалось, что жизнь налаживается. Таточка совершенно освоилась в Нижнем, была в восторге от новой работы и от Антонины Алексеевны, а больше всего, кажется, радовалась неожиданно обретенной свободе. Сомнений нет, она любила внучатую племянницу не меньше, чем родная мать, но любила и свою независимость, к которой наконец смогла вернуться.

Все на первый взгляд было хорошо, но неожиданно тучи стали собираться на той стороне горизонта, откуда Катя не ждала никаких проблем.