Благовест - Алиса Клима Страница 59

Ларионов подозревал, что страх подобных сценариев у «кулака» был небезоснователен. Ибо недавно, как, впрочем, нередко случалось и в более туманном историческом прошлом, трагическая участь постигла почти всех родственников последнего русского императора Николая Романова, как и самого царя. На веку Ларионова опыта смены власти без крови не имелось.

Впрочем, ведь и Людовика XVI в возрасте тридцати восьми лет казнили, хотя поначалу предполагался суд и срок в казематах. И над императором Николаем II Троцкий планировал учудить процесс, предвкушая «публичную порку», театральный эффект, насмешку.

А дело кончилось чудовищной расправой.

Вся история Европы до чуть ли не середины XIX века была историей кровавых переворотов и революций, вырезавших предшественников под корень.

Да что революции! Последняя казнь «ведьмы» состоялась в конце XVIII века… в эпоху Просвещения![26]

Это не могло не указывать на прочность философских умозрений Платона и хрупкость младенца, нареченного людьми «нашей великой цивилизацией».

Таким образом, было глупо и блаженно ждать послаблений сверху. Ведь страх там бушевал, пожалуй, даже свирепее, чем внизу.

Воспринимая именно так системные настройки, их последствия и отголоски в общественной жизни, Ларионов не мог в обозримом будущем представить ни страны без лагерей, ни мира без войн, ни тем более существенных преобразований сверху. Да и изменись настройки, как долго бы они просуществовали, если постоянно лишь само изменение?

Тут, на границе предсказания будущего, размышления его заканчивались. Довольно было вопросов и фактуры в дне сегодняшнем, чтобы погружаться в безрадостные и, возможно, не оправданные ничем, кроме его личного опыта, прогнозы. Жизнь неустанно требовала сиюминутных спасительных решений. Все эти высокие материи, как то: размышления о власти, Коминтерне, кампаниях или о чем-либо еще столь же спекулятивном – совершенно нынче не зависящих от воли народа явлениях, – сводились в глазах Ларионова на практическом, земном уровне к выводу, что в скором времени нормы содержания в ИТЛ поползут вниз, а нормы выработки ужесточатся, чтобы обслуживать растущие потребности вооружающегося государства.

— Андрей Михалыч, – промолвил Ларионов, прерывая собственное молчание, – спасибо тебе…

— Чего? – пыхнул Туманов.

Ларионов оглядывал лицо друга: сползающие к земле щеки, опускающиеся уголки губ, лысину и по кругу ее – растрепанные тонкие седые волоски. Он понимал, как тяжело Туманову держаться, и что пора идти на пенсию – на мирную пенсию по выслуге лет, а не по стечению обстоятельств в сибирскую вольницу. Но что-то постоянно двигало людей вперед, не давало им остановиться или пропустить ход.

— Сам знаешь. За вчерашнее, – немного грустно сказал Ларионов. – И прости.

Туманов снова махнул тяжелой рукой.

— Всякому не чужда любовь, Гриша, – покачал головой он. – Я свою тоже люблю до сих пор, несмотря ни на что. И за нее тоже готов пристрелить. Кстати! – Туманов встрепенулся. – Что это вы тут устроили? Спектакль репетируете? – засмеялся он, и за ним Ларионов. – Вообще, Гриш, скажу тебе свои подозрения: среди твоих кто-то нехороший есть. – Он немного помолчал, не дождался реакции Ларионова и продолжил: – Но есть, видимо, и преданные люди. Ведь кто-то…