Благовест - Алиса Клима Страница 60

— Знаю! – оборвал его Ларионов. – Вот сходим в баньку, и разберусь. Нет, потом. Как только уедете… ежели скоро уедете. Поговорю. Я знаю, с кем надо.

— А что ты там Лаврентию наплел, что приказ аннулировали? – не выдержав, засмеялся Туманов, понимая при этом экзистенциальный риск всего предприятия.

— Сказал, что завел семью, и попросил придержать коней хоть на полгода, – сказал с грустью Ларионов.

— И с кем завел? – хитро прищурился Туманов.

— Есть тут одна девушка…

— А вдруг проверят!

— Выкрутимся, – усмехнулся Ларионов.

Туманов досадливо покачал головой. Ситуация выходила из-под контроля.

Они отворили дверь в баню, и на них пахнуло целительным ароматом хвойной термы.

Кузьмич широко улыбался беззубым ртом младенца, и мужчинам сразу стало спокойнее. Ларионов не переставал дивиться той необъяснимой благодати, которую на него наводили простые русские люди: ведь угнетали их, травили, унижали веками, а они все равно смотрели на все с любовью и смирением. Не тем смирением от безысходности и слабости, а тем, что приходит от принятия мира, отождествления с ним, признания единства его противоположностей. В ядре такого смирения светилось утверждение жизни: как не принимать и не любить ее в себе и в другом? И смирение это миротворило, как бы говоря голосом Кузьмича: «Ну и что, что тяжко и страшно? А ведь живой, и, стало быть, уныние смертельно!»

Стол в предбаннике был накрыт не так богато, как бывало у Ларионова прежде в дни необузданных фестивалей с москвичами, но сверкали привычные накрахмаленные скатерти, чистая посуда и прозрачное стекло. Федосья с утра подсуетилась, и горячий рыхлый хлеб, смешиваясь с ароматом веников и распаренного соснового кругляка бани, давал ощущение мира и благополучия. Немного вареных яиц, сало, отварной картофель и масло – вот все, что было подано к завтраку.

В баню, как всегда деликатно и скромно, вошел Паздеев.

— Вызывали, Григорий Александрович?

Они встретились глазами, и Паздеев невольно опустил ресницы.

— Напаришь нас?

— Так точно, – ответил Паздеев. – Но Кузьмич вроде всегда…

— Отставить, – прервал его Ларионов. – У Кузьмича есть дела.

— Так нет дел, – тут же возразил Кузьмич.

— Отставить «нет дел»! Ты третьего дня обещал будку починить Фараону. Вот и ступай…

— Так я…

— Ступай, говорю! – повысил голос Ларионов.

Кузьмич побрел к выходу, а Паздеев не знал, куда девать глаза.

— Распустил я вас тут, – буркнул Ларионов. – Ты руки его видел?

Паздеев покачал виновато головой.

— Я ночь провел на вахте. У Кузьмича шишка на суставе страшная. Пусть подлечится. А на тебе воду возить впору. Скидывай форму и дуй в парную.

— Есть, товарищ комиссар, – живо ответил Паздеев и скрылся в сенях.

Туманов посмеивался.

— Тебе нужна большая семья, – сказал он. – В другие времена из тебя бы вышел отменный хозяйственник на земле. Может, и председатель колхоза хороший. Тем более ты любишь природу и землю… Уже не сможешь без этих забот. У тебя тут и детей, и стариков на шее сто пудов. С ней-то что? – кивнул Туманов в сторону бараков.

Ларионов сразу помрачнел. Он снимал гимнастерку и молчал.

— Что с этим делать надумал? Она вчера…

— Андрей! – резко остановил его Ларионов. – Нечего тут обсуждать. Нет ничего и не будет.

Туманов насупился и отпил квасу: