Сестра молчания - Мария Воронова Страница 75

— Важен результат, – буркнула Катя, – вы многим рисковали…

— Почти ничем, – перебил ее Стенбок с досадливым жестом, – а вы умеете хранить тайны, Катя?

Она пожала плечами:

— До сих пор мне никто не поверял никаких тайн, но, думаю, да.

— Я так и полагал. Немножко приоткрою вам завесу, чтобы не присваивать себе чужие лавры, но никому, ладно?

Катя кивнула:

— Вам известно, что после убийства Сергея Мироновича поменяли всю верхушку органов?

Она нахмурилась, не понимая, к чему этот вопрос.

— Так вот, в новом руководстве НКВД оказался мой близкий друг и боевой товарищ, – продолжал Стенбок, сильно понизив голос, – которому ничего не стоило сделать так, чтобы вас перестали вербовать в агенты и вообще забыли о вашем существовании.

Катя сглотнула:

— Зачем же мы тогда с вами расписывались?

— Затем, Катя, что ради случайной девочки он бы не стал напрягать силы. А выручить из беды жену товарища – святое дело.

— Тата поэтому так легко отпустила меня обратно в Ленинград? Она знала?

Стенбок кивнул:

— Пришлось рассказать ей, потому что она со своей хирургической смекалкой не поверила в эффективность фиктивного брака, простите невольный каламбур.

— Зачем же вы нас тогда отсылали из города?

— Существует такая вещь, как время прохождения команды, а мой товарищ, фамилию которого я вам, естественно, не назову, почти всесилен, но не всемогущ. Если бы вас успели арестовать, то дать делу обратный ход он бы уже не смог.

— И с соседками тоже через него?

— Конечно. Я объяснил, что мы хотим сохранить комнату для Тамары Петровны, а соседки нас выживают и мы боимся доноса. Но слесаря я вызвал сам. Лично сам.

Катя встала:

— Александр Николаевич, получается, из-за меня вы обязаны вашему товарищу так же, как я обязана вам, а я вам даже не жена в полном смысле слова. Зачем вы брали на себя такое бремя? Ради чего?

Он тоже поднялся:

— Вы знаете, Катя, меня воспитывали так, что я с пеленок знал – смысл моей жизни в служении. Я служил своим идеалам – они рухнули. Служил женщине – она погибла. Служил ее идеалам – они рассыпались. У меня осталось только одно служение – прекрасной деве. Сознание, что я выручил вас из беды – лучшая награда для меня.

— Вы забыли главное служение, – буркнула Катя, которой сделалось неловко от таких речей.

— Какое?

— Наше дело. Медицину. Спасать людей от смерти – это вечное служение, идеал, который никогда не рассыплется и не рухнет.

— Н-да?

— Ну конечно, Александр Николаевич! Вы разве сами не видите, как здорово в академии организована лечебная работа? И все благодаря вам!

— Вы мне льстите.

— Сами знаете, что нет. Поверьте, чтобы чувствовать, что вы живете не зря, вам совсем не обязательно скакать вокруг меня в виде Дон Кихота.

Стенбок захохотал так, что Кате захотелось с ним целоваться. «Что за бред?» – одернула она себя, но не помогло. Так и тянуло прильнуть к этим обветренным веселым губам. И он это поймет, если она тоже засмеется.

Поэтому Катя с преувеличенным вниманием уставилась в окно.

— Что ж, Катя, раз так, и вы больше не хотите чаю, давайте я вас провожу не как рыцарь печального образа, а как старший товарищ, – сказал он, отсмеявшись, – пойдемте, скоро ночь, а в это время года они уже холодные.

* * *

Когда в семье появляется ребенок, очень быстро начинает казаться, что он был всегда. Через несколько дней Элеонора уже с трудом могла вспомнить, как они жили втроем, не считая Полкана, хотя ее собственный распорядок дня изменился не так круто, как должна меняться жизнь молодой матери. Надежда Трофимовна с энтузиазмом согласилась сидеть с ребенком в служебные часы и исполняла обязанности няни так же ревностно, как прежде обязанности личной сестры доктора Воинова. О том, чтобы, вернувшись с работы, поцеловать Соню прямо с порога, нечего было и мечтать. Подойти к ребенку дозволялось только после того, как переоденешься в домашнее и вымоешь руки. «Спасибо, что хоть по Спасокукоцкому-Кочергину не заставляет обрабатывать и стерильный халат надевать», – ворчал Костя, опасливо озираясь. Он боялся Надежды Трофимовны еще с тех пор, как она была его сестрой, а в качестве Сонечкиной няни стал бояться еще пуще.