Михаил Врубель. Победитель демона - Дмитрий Овсянников Страница 76

— Какой прекрасный, какой солнечный город! – воскликнула Оля. – Неужели это продолжается круглый год?

— Ну что ты! – ответил Врубель. – Там бывает и туманно, и пасмурно, особенно зимой. Но гондольера я напишу покрасивее того, что возил нас! Пусть будет радостным, под стать солнышку!

И на корме гондолы появился статный венецианец времен эпохи Возрождения, одетый в зеленый бархатный костюм вроде того, что носил когда-то сам Врубель.

— Наверное, такой красавец возил Дездемону и Отелло! – заметил Коля.

Врубель издал одобрительный носовой звук.

Затем он изобразил монастырь на маленьком островке, мимо которого проплывала гондола, и венецианский пейзаж был готов.

— Акварель впитывается в дерево, – пробормотал Врубель, обращаясь к самому себе. – От этого меняется оттенок… Так-так, понимаю!

С проворством фокусника он извлек баночку белой гуаши, добавил ее в акварель и принялся расписывать уже вторую дощечку. Художник действовал так легко и непринужденно, как будто живопись была для него не работой и даже не развлечением, а чем-то естественным вроде еды или дыхания. Часу не прошло, как на дощечке расцвел пышный куст сирени, написанный крупными мазками и невероятно живой с виду.

Врубель подарил обе дощечки дочерям Праховых.

Казалось, художник мог вдохновиться чем угодно, и для стороннего наблюдателя пути его фантазии оставались непостижимыми. Особенно странной казалась способность обращать неживые предметы, которые всякий раз писались с особенным тщанием, в одушевленные образы.

Однажды Врубелю на глаза попался отрез красивейшей золотой парчи. Художник задумал написать его и немедленно принялся за работу. Но одними лишь складками парчи, ниспадающей вниз со спинки стула, дело не ограничилось.

— Это достойно боярина, – прищурился Врубель на завершенный этюд. – Да что там боярина, царя!

Недолго думая, Врубель добавил пространства, доклеив сверху еще лист картона, и принялся писать на нем мужскую голову. Складки парчи вскоре превратились в роскошное одеяние на плечах государя.

— Напишу портрет Терещенко. – Художник вспомнил своего доброго знакомого, знатока искусства и коллекционера. – Он как раз Иван. При случае и Грозным может быть!

Но еще более удивительной чертой Врубеля оставалось то, что он совершенно не дорожил своими работами.

Однажды художник принес в подарок Эмилии Львовне свою новую акварель – ту, что сам он называл «Восточной сказкой».

Задумка этой работы пришла Врубелю неожиданно. И пришла здесь же, в салоне Праховой – несколько дней тому назад в нем читали на французском языке сказки «Тысячи и одной ночи». Врубель слушал вдумчиво, про себя удивляясь, как он до сих пор умудрялся оставлять без внимания удивительный мир арабских сказок. После на глаза ему попал чудесный персидский ковер – кажется, еще один экспонат в собрании профессора Прахова.

Свою «Сказку» Врубель написал за день с небольшим – многофигурную и пеструю, сотканную из множества ярких пятен. Художник с наслаждением выписывал узорчатые ковры в шатре восточного принца – они удались ему особенно хорошо. Пожалуй, ковры могли даже посоперничать с людьми за главенство на картине.

— Эмилия Львовна, это мой подарок вам! – радостно сказал художник, положив акварель перед хозяйкой.

Та с удивлением рассматривала работу Врубеля, несколько минут не произнося ни единого слова. Синева взгляда Эмилии Львовны встретилась с синевой акварели, и Врубелю на миг привиделось, что два источника синевы слились воедино. Он поневоле залюбовался ею – как сотни раз прежде. Наконец хозяйка заговорила.