Малинур. Часть 1 - Андрей Савин Страница 83

— Конечно, Сергей Васильевич, я подготовлю вам списочек книг, доступных в республиканской библиотеке. И не принижайте себя: чувствую в вас очень острый ум и потенциал искателя, столь необходимый для учёного.

— Ну и для офицера КГБ.

Оба искренне рассмеялись. Ердоев сел за стол и закурил, выпустив в сторону закрытого окна струю сизого дыма. В отсутствие сквозняка облако застыло над его головой, причудливо играя светотенями в солнечных лучах.

— Кстати! В Хороге, в отделе памироведения нашего Института археологии, работает замечательный специалист-религиовед Исматулоев Араш Хусейнович. Он помешан на изучении зороастризма, поэтому с удовольствием порекомендую вас в качестве потенциального слушателя его бесконечных историй об огнепоклонниках.

В заключение встречи профессор пообещал немедленно сообщить о завершении перевода и чуть ли не потребовал от Сергея держать его в курсе хода расследования дела в отношении мошенника, что искал покупателя на якобы древний артефакт. Кузнецов, в свою очередь, напомнил о тайне следствия и вообще необходимости помалкивать об их беседе.

Они уже попрощались, как вдруг подполковник что-то вспомнил и обернулся.

— Профессор, хотел ещё кое о чём у вас спросить. Вы не знаете, что означает слово «апостасия»? Судя по звучанию, оно имеет греческие корни. Может, как филологу и знатоку древнегреческого приходилось сталкиваться?

Ердоев сначала задумался, но, всплеснув руками, быстро ответил:

— Не слышал; по фонетике похоже на греческий. Но сейчас быстро посмотрим. Зачем придуманы словари, верно? – Он достал из огромного шкафа толстенный греко-русский словарь и шумно перелистал страницы, найдя нужную: – Так… ага. Вы же христианин? Ой, вы же офицер! Какой христианин… такой же, как и я – мусульманин. – Он засмеялся. – Значит так: «Апостасия – отступничество от христианской веры. В широком смысле клятвопредательство, отступничество от Бога. Религиозный термин, встречающийся в Ветхом и Новом Заветах. Тягчайший грех в христианстве». Примерно так. – Он широко улыбнулся.

Облако сигаретного дыма расслоилось и теперь висело двумя пластами, поделив кабинет на миры: нижний, где сидел Ердоев, средний, где пребывал стоящий Кузнецов, и верхний, где на потолке обитали мухи, спасающиеся от удушья.

Профессор встал и открыл форточку, смущённо причитая:

— Извините, вы, наверное, не курите. Сейчас я быстро проветрю. – Он щёлкнул шпингалетом и распахнул окно. После чего налил стакан воды и подал его побледневшему Сергею: – Выпейте, пожалуйста. Простите меня за неучтивость.

Офицер сделал глоток.

— Ничего, не переживайте. Слегка голова закружилась. От жары, наверное.

Дымные слои растворились, оставив после себя еле заметную седую паутину. Кузнецов смотрел сквозь неё, и ему казалось, что это не табачный смог, а пелена, скрывающая прошлое. Он вспомнил, где наяву, а не во сне слышал это слово.

В девять утра следующего дня Сергей стал первым посетителем Центрального телеграфа. Времени имелось немного, так как в 11 вылетал его рейс в Хорог. Несмотря на цейтнот, он ещё ночью твёрдо решил позвонить сегодня маме и выяснить крайне важный момент. Мать, конечно, обрадовалась, услышав сына, но и не меньше опешила от его вопроса.

— Серёж, ну я не помню уже. Мама, твоя бабушка, умерла больше пятнадцати лет назад, столько времени прошло. Мы после твоего рождения почти два года у родителей в Уссурийске жили. Отец же после войны на заставе в Приморье служил, а там ни света, ни условий нормальных. Но ты всегда со мной находился, окромя, может, нескольких дней, когда меня в больницу положили, на седьмое ноября прям. А бабушка, да… воцерковленной была, каждое воскресенье в церковь ходила. Дед смеялся над ней, но не препятствовал, хотя сам коммунистом был. Она никогда не навязывалась с религиозными разговорами. Я, по крайней мере, не помню, чтобы она мне предлагала в храм сходить или что-то ещё такое. Икона у них была дома, это единственное помню. Отец твой всё в шутку ругался, когда приезжали в гости, что у деда партбилет хранится в шкафу, рядом с ней.