Загадка королевского гобелена - Адриен Гётц Страница 3

Она вовсе не современная – она осколок древнего коптского Египта; не энергичная – трудно найти человека ленивее; не дружелюбная – она уже возненавидела половину населения этого города. Они еще увидят, что́ тут наворотит молодая дружелюбная хранительница. А «кроссовки»! Имелись в виду ее новые туфли «Кампер» – в местных магазинах такая модель появится лет эдак через десять, не раньше, и уж точно не такого, как у меня, лилового цвета и несерийного производства, завтрашний винтаж. Конечно, нельзя писать для «Возрождения Бессена» и одновременно для Vogue. А в остальном ничего не скажешь, ремесло свое они знают – даже возраст указали правильно, нигде не прокололись.

Теперь, когда всем известно, что ей нет тридцати, как добиться хоть какого-то уважения у старых крыс-смотрительниц, которые вяжут, не спуская глаз с Гобелена? Ничего эти писаки не пропустили, даже позубоскалили по поводу ее имени. В Париже это делали все кому не лень: парни с ее курса, вернее сказать, «мальчишки», все эти сушеные воблы-преподавательницы, а в Вильфранш-де-Руэрге – родители и брат. «Знать бы раньше, назвали бы тебя Нефертити, и место в Лувре обеспечено». «У тебя с Гобеленом много общего – вам обоим не впервой подпирать стену, ему в музее, тебе на дискотеке». Это заявил ее братец-придурок, продавец сотовых телефонов, – что поделаешь, такое с каждым может случиться. Надо отправить этого невежду в Египетский музей в Берлине посмотреть на Нефертити.

Она повесила куртку на спинку стула. Жуткий кабинет в бежево-коричневых тонах, ее уже тошнит от этой обстановки, хотя она провела тут всего одно утро. Поставила на пустую полку открытку – портрет Шампольона[6] из Лувра. Стать Шампольоном или никем: в детстве она хотела заниматься именно этим – расшифровывать загадки, читать тайные письмена, находить решение там, где сдались остальные.

Она молча вышла из кабинета. Теперь пьет кофе в бистро «У барной стойки», единственном приличном заведении, которое ей удалось найти, пока не прошел гипноз от собственного черно-белого изображения. Женщина-сфинкс.

В сувенирном магазинчике, где продаются газеты, ее начинает тошнить – это уже перебор: наклейки, футболки, юмористические открытки, наперстки, пластиковые миски… И повсюду Гобелен. Полный кошмар. Проекция ее собственной невезухи.

Она еще не видела его. Пока разглядывает самые популярные сцены: драккары[7], отплывающие в Англию, предатель Гарольд на троне, решающая битва и наказание изменнику, глаз, пронзенный стрелой. Битва при Гастингсе разворачивается на кухонных полотенцах, взятие Мон-Сен-Мишель[8] – на подставках под тарелки: с грохотом скачут всадники в кольчугах и доспехах, полощутся на ветру флаги. Сколько недель можно продержаться в Байё заместителем хранителя Музея Гобелена, простите, Центра Вильгельма Завоевателя, прежде чем придется глянуть воочию на эту проклятую Telle du Conquest[9], как говорят фанатики-медиевисты? Сколько дней можно выдержать, курсируя между сувенирной лавкой, бистро и кабинетом с бежевым ковролином?

Кабинет. Нужно срочно все продезинфицировать. Дебильная лампа, что-то наподобие старой керосиновой, переделанной в электрическую, в тон ковролину абажур, имитирующий пергамент, – ремесленная монастырская халтура, шедевр восьмидесятых. Вызывает агрессию. Пенелопа тут же разделалась с лампой, поразив цель метким броском сумки. Внезапно на пороге возникла Соланж Фюльжанс: