Остров Спящей Женщины - Артуро Перес-Реверте Страница 54

Нерешительно ощупав нагрудный карман, словно сомневаясь, что там окажутся сигареты, он вытащил мятую пачку «Папастратос», но пальцы у него дрожали так, что прикурить не удалось, и спичка погасла впустую. Хордан, забрав коробок, дал радисту огня. Глаза за стеклами очков моргали пристыженно.

— Забавно: когда я здесь или на катере выстукиваю тире и точки, руки не дрожат. А только вот когда…

— Как там было в Ютландии? – прервал его Хордан.

— Да с тех пор столько лет прошло… – удивился радист. – Я почти и не помню ничего.

— Как там было?

Радист долго молчал, выпуская дым из рта и ноздрей и глядя в море.

— Хреново там было, мой мальчик. Очень хреново.

— А что именно?

И Бомонт наконец рассказал. Рассказал просто и сдержанно, не нагнетая драматизма: в Ютландии (или в проливе Скагеррак, как сказали бы немцы), где 31 мая 1916 года произошло крупнейшее в истории морское сражение, в ходе которого погибло три тысячи германских и почти семь тысяч британских моряков, сам Бомонт сидел взаперти в радиорубке легкого крейсера «Саутгемптон» и, не зная, кто побеждает, отправлял и получал сообщения – точка-тире, точка-тире, – покуда вокруг бушевал хаос боя, гремели орудийные залпы, грохотали снаряды, рвущиеся на палубе, и, скрежеща, летали по воздуху куски броневой обшивки.

— Больше такого не желаю, – сказал он с отвращением.

— Поэтому демобилизовались?

— В том числе и поэтому. Попытал счастья на торговом флоте, а потом на железной дороге на Среднем Востоке. И, как всем известно, попытка не удалась.

Он снял очки, посмотрел их на свет, проверяя чистоту стекол, и снова надел.

— Сражаетесь с врагом земли своей – земля родная вам воздаст сторицей[43], – сказал он, насмешливо глянув на Хордана. – Как по-вашему?

— Ну ясно.

— Наши усилия будут вознаграждены?

— Полагаю, что будут.

— Вот и я так полагаю. – Бомонт кивнул в сторону катера. – Однако ни им, ни мне не помешают кое-какие денежки на счету или в кармане.

— Поступят немного погодя, – объяснил Хордан. – После выхода в море.

— То есть после боя?

— Ну можно и так сказать… Однако я думаю, риск для нас будет невелик.

Бомонт задумчиво скосил глаза на кончик своей сигареты и затянулся.

— Это, мальчик мой, неизвестно. – Он медленно выпустил дым. – Когда речь о море, никогда ничего не известно.

Мы засыпаем под грохот рушащихся монархий и просыпаемся, когда остатки их выметают из-под нашей двери…[44]

Пантелис Кательос закрыл книгу, снял очки, откинул голову на спинку стального, обитого кожей кресла и рассеянно уставился в потолок, где белая краска скрывала старинные фрески – классические пейзажи и античных мудрецов, – некогда украшавшие дом. Шатобриан обычно действовал на него умиротворяюще, так же как Сервантес, Монтень, Сенека и доктор Джонсон, – но только не сегодня. Он устал, причем это была не физическая усталость. Он еще посидел немного после того, как отложил книгу в сторону, на простой столик, где лежали мраморный разрезной нож, погасшая трубка, коробок спичек и бронзовая пепельница в форме обнаженной женщины. Многое, многое, подумал он, сметается каждое утро к порогу твоего дома. Das Dort ist niemals Hier, сказал какой-то немец – кажется, Шиллер[45]. Чужие вещи или собственные, но, вероятно, их слишком много.

Он медленно, словно ленясь, поднялся, застегнул две верхние пуговицы кардигана. Под ним он носил фланелевую клетчатую рубаху и выцветшие вельветовые брюки. Когда выходил из кабинета-библиотеки – а для него это было равносильно тому, чтобы вновь попасть во вчера, – столетнее венецианское зеркало в галерее туманно отобразило человека из других времен, человека, непохожего на памятный ему образ, и он иногда останавливался перед ним, всматриваясь с пытливым любопытством, силясь разгадать те странные узы между прошлым и настоящим, которые ткет жизнь, если окажется достаточно долгой, и видел высокого, худощавого, седого, усатого мужчину с бледными, костлявыми и длинными руками. Видел усталые глаза, окруженные складками и морщинами.