Сын Йемена - Ирина Дегтярева Страница 62

Город Саада песчаного цвета, из глины, как и большинство домов в Йемене. Здесь Мунифу знаком каждый закоулок, пусть и замусоренный и в зеленых пятнах от плевков ката, с коровами на улицах и босыми мальчишками в футах и с джамбией за поясом. И пусть чаще всего это пустые ножны, а мальчишки, как и их родители, нищие или находятся на базах хуситов в горах, все равно здесь все дорого и щемяще родное. В любой дом могут пригласить попить чаю…

Но Муниф размечтался. Так было бы, если бы он вернулся из долгого путешествия, а не с другой стороны Луны — оттуда, где больше цивилизованности, но меньше человечности, где есть доллары в кармане, но их ни на что неохота тратить, где вера превратилась в формальность. К тому же Рушди не посоветовал выходить из дома, когда уже покидал комнату, бросил эту просьбу-приказ напоследок.

— Тебя могут узнать, — сказал он непонятно.

Что за этим узнаванием последует, Муниф уточнять отчего-то не захотел. Но нашел для себя довод, что, если хуситы дадут согласие, и в самом деле, лучше ему не светиться в городе.

* * *

Из Саады он вылетел сразу в Сану, оставив джип в аэропорту. Домой… Он все же считал Сану домом. Первым делом заехал в квартиру переодеться в форму и с ужасом ожидал застать в квартире разгром, но все там было как перед его отъездом. Пич даже пол помыл, дожидаясь хозяина, как хорошая хозяйка. Отчитался, что никуда не ходил, в квартиру никто не звонил и не заглядывал.

— Отнеси на почту письмо, — распорядился Муниф и отдал написанный в самолете короткий отчет для неведомого Центра по все тому же французскому адресу. Письмо содержало лишь одну фразу: «Я дома».

Всю дорогу до Саны он прикидывал, не стоит ли ему отказаться от работы на русских, ведь, по сути, еще и не начинал. Хотя письмо на почтовый ящик отправил — это улика вдобавок к согласию работать на них. У него сейчас вроде наметилась совсем другая история, тоже авантюрная и шпионская, но более близкая сердцу — с хуситами. Однако голос Салима все еще завораживающе звучал в ушах. Что бы ни случилось дальше, более надежный тыл все-таки в лице русских, чем хуситов. Если придется бежать, будет куда.

Джазим, к которому он явился с отчетом и деньгами, огорошил своей осведомленностью:

— Все-таки в Сааду наведывался? Больше туда не поедешь! Узнает генерал, тебе головы не сносить. Заподозрит. И зачем тебе этот мальчишка-африканец?

Ошарашенный Муниф стоял перед полковником в его кабинете и думал с отчаянной злобой, скрипя зубами: «Да что они, сговорились все, что ли? Знают про меня больше меня самого».

— Заехал в Сааду на могилу брата и навестить племянников, — спокойно сказал он, — если надо, могу сам доложить об этом генералу. Кто мне запретит навещать близких? А при чем тут мальчишка? Он хотел обворовать меня на базаре, а я вспомнил о своем обете, данном еще пять лет назад, — помочь бесприютной душе, сделать добро, так же, как ты сделал когда-то, оказал мне милость. Я, кажется, говорил тебе про тот обет. Как ты узнал о мальчишке?

— Не вздумай лезть со своими откровениями к генералу, глупец! Это я могу оценить твою доверчивость, граничащую с глупостью. Ты прешь прямолинейно, как танк, забывая, что на тебе нет брони. Забудь о своей поездке! А мальчишка зажигал вечером свет в твоей квартире, а я ведь знал, что ты в отъезде, спросил соседа, он сказал, что ты привел африканца в дом. С ним это не одно и то же, что с тобой. Тебя я взял потому, что отчасти был виноват в твоем сиротстве.