8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли Страница 11

А я остался стоять — неподвижный, как дохлая лягушка, и ноги приросли к серебристой траве, примятой ее сном.

В голове так и отдавался шорох ее ханбока — и «Ялу-ялу».

Поэтому я отказывался звать ее Ядада. Для меня она навсегда осталась Ялу — моя личная Ялу.

Чем сильнее крепли мои чувства к Ялу, тем больше портилась дружба с Ёном. Может, именно это люди и называют взрослением — утрату друга детства, постепенную или одномоментную. Это случилось не только со мной — все дальше относило и самого Ёна, старавшегося походить на брата и мечтавшего вступить в его шайку.

Ён все чаще прогуливал школу. Раньше он прогуливал только в рыночный день в Мунсане, куда раз в месяц съезжались торговцы со всей страны, покупая и продавая все, что под руку попадется, от бешеного быка до зубочистки. Но мне не стало одиноко — я даже радовался своему уединению, потому что так мог проводить больше времени с Ялу.

Впрочем, она стала неуловимей. Я обходил все обычные места, где она появлялась: поле серебристой травы, поля золотого риса у Пханмунджома, заброшенную свиноферму у Имджингана. Говорили, на той жуткой ферме Ялу ночует. Раньше она принадлежала семье, поселившейся в Кымпари через несколько лет после перемирия Севера и Юга. Отец, лишившись всех свиней из-за ящура, покончил с собой, и вскоре скорбящая семья навсегда покинула наши края. Люди обходили ферму стороной, опасаясь чумы и привидений. Лишь горстка трепачей якобы шастала туда по темноте и распускали слухи, будто видели Ялу, бормочущую на неведомом языке, наверняка одержимую призраком скотовода.

Несмотря на всю мою привязанность к Ялу, сам я никогда не приближался к ферме после заката. Она снилась мне в жутких кошмарах: окровавленные свиньи с отрубленными ногами мечутся по зловонному загону, оглушительно хрюкая и пронзительно визжа. Поэтому я отправлялся туда только днем, когда все заливал яркий свет осеннего солнца. Внутрь никогда не заходил, а только оставлял у порога гостинцы для Ялу: красивые одуванчики и косые и с пригорков Кымпари; потрошеного соленого сома и леопардовых лягушек, наловленных в реке Имджинган.

Вернулась она только через несколько недель.

Случилось это на следующий день после того, как наконец завершился запоздавший сезон дождей. Я с хорошим предчувствием побежал к входу заброшенной свинофермы с ведром, полным толстых сомов, — я наловил их в реке, которая еле ползла в половодье. То был день опалово-голубого неба — ни облачка, куда ни глянь. И все-таки у фермы было зябко — плакучие ивы закрывали солнечный свет каскадом светло-зеленых обвислых веток, танцующих в ритме нежного осеннего ветерка.

Вдруг я почувствовал, как у меня в черепе раскалывается солнце, затапливая зрение неоновыми узорами — колыхающимися, пульсирующими в ритм замедленному сердцебиению. Я почувствовал, что мир вращается, как улитка в галопе, как мое правое ухо врезалось в землю, как ее ржавый привкус отдался на языке. В левое ухо бурился трубный приглушенный вопль, словно голодный шмель.

А потом пришла боль — острая, как ледоруб. Боль такая жадная, что проглотила все мои чувства, накрывала урывками. Мой моргающий разум видел, как ко мне скользят две ноги. Она подхватила меня жилистыми руками, крепко прижала к груди — и побежала.