Пойма. Курск в преддверии нашествия - Екатерина Блынская Страница 121

Никита убрал тазики и воду, включил тусклую лампочку, которая едва горела под потолком, и лёг к Нике.

Ника прильнула к нему, греясь, и ей даже показалось, что у него повышенная температура.

Никита снова спросил.

— Что хотели похитители? И зачем ты влезла в это всё и, кстати, зачем звонила Вершине?

Ника выводила на груди Никиты завитушки пальцем, рисуя какие – то знаки.

— Ну, они меня пугали… сказали, чтоб я убиралась в свою Москву.

— А ты что?

— Я сказала, что, если они меня хоть пальцем тронут, я умру от болевого шока и у них будут проблемы на весь экзархат. Потом я им объясняла, что такое экзарх. А потом они меня отключили, переглянувшись. Они знают, куда бить. Значит, это какие-то специальные люди.

— Ты их задавила интеллектом. Потому что даже я не знаю, что такое экза… экзахата.

— Ну, это неважно.

И снова в темноте и тишине они замерли. Никита навивал на металлический палец Никин волос.

— Ты знаешь, сейчас я подумал, что как будто не было этих двадцати лет и что мы снова те.

— Да… мне иногда кажется, что то, что было, было совсем с другим человеком, не со мной. А что я совсем с тем человеком близко не стояла. Потому что мне через годы возникает отчуждение и стыдно… что я вела себя, вот так… что не была достаточно решительной, что ничего не смогла.

— Все происходит так, как судьба хочет.

— Да, и теперь тебя там в конце улицы ждёт жена, молодая жена… А ты зависаешь тут со мной. Почему?

Никита улыбнулся этим словам.

— Наверное, потому, что понял, что люблю.

И легонько сжал Никино плечо.

Переваривая это заявление, Ника смотрела в темноту. Было время, когда она сама это говорила, про себя, ему самому, вот этому человеку, но его тогда не было рядом. Наверное, так было легче это сказать, не то что сейчас, и она молчала, а рука её остановилась под рукой Никиты.

— Слышишь, как ухает там…

— Слышу… Наверное, какая-то САУ.

— Опять по нам, прямо за речкой. Может, и досюда долетит. Умрём вместе хотя бы.

Никита двинул плечами:

— Может, и долетит.

— И тебе не страшно будет? А если это контрнаступление? И всех нас тут уничтожат…

— Нет… не страшно… я уже несколько месяцев мечтаю вернуться туда, где все летает. И не могу. Но это моя жизнь, да, была моя жизнь… даже не спрашивай после этого, почему я здесь. А если честно, контрнаступление в наше время не будет внезапным и многочисленным. Будет постепенным, они же не орда, в конце концов. Да и ресурс у них уже не тот, чтоб Прохоровку устраивать.

Ника переползла через Никиту и зажгла свечу на тумбочке. Он живой и рядом. Да, он повзрослел. Да, раздался в плечах. А она не так, что ли? Тоже так. Только не в плечах, а стала как-то плотнее, чем была. Вот на груди у Никиты даже зародились несколько волосков, а раньше не было ни одного. И морщины на лбу, которых раньше не было. А от глаз разбегаются тонкой паучьей сеткой к вискам морщинки. Ника наклонилась и поцеловала его в висок.

За ухом его чернела чуть заметная татуировка с треугольничками. Ника только сейчас заметила это, потому что прежде они были закрыты прядкой волос.

— А это что… что за треугольники… – спросила Ника.

От свечи глаза Никиты блестели.

— Да это я уже в Сирии набил. Мы все там забились, хоть нам и нельзя… Сейчас жалею. Надо сводить.

— Это валькнут, – сказала Ника, совсем не удивившись. – Вы все играете в войну.