Пойма. Курск в преддверии нашествия - Екатерина Блынская Страница 131

— В таком случае нам надо расставить приоритеты.

— Вот незадача! А что, если их нет?

Никита засмеялся, как только он один умел, почти неслышно.

— Я бы сейчас хотел только одного. Взять калашмат и оказаться на передке.

— А… то есть я опять попала не в то место, не в то время. Бесит!

Ника пристально приглядывались к далёкому полю, через которое из леса ехала САУ «Акация» на свое обычное место за кладбищем.

— Вон они, романтики большой войны… Прут, – вздохнул Никита.

— Вот что я больше всего не люблю в активных боевых действиях, так это вид этих машин смерти. – кивнула Ника. – Особенно «Солнцепёк» не люблю. После него даже родную песочницу не узнаешь…

— Что тут сделаешь… это никто не любит, на то мы и люди.

— Когда я впервые увидела, как птурят по людям… я ревела часа три.

Никита налил себе чаю из алюминиевого чайника, стоящего на скамейке. Пахнуло сухой травой чабреца.

— Ну, когда я впервые оказался там, я… не ревел, но очень и очень расстроился делам рук своих. А потом пришел в себя. Через несколько дней как-то приходишь в себя и начинаешь быть в норме. Хотя, как сказать, норма у каждого своя. Но если ты не отключить голову, тебя сомнут твои же эмоции. Знаешь, вот я читал Курта Воннегута, знаешь, «Бойня номер пять», про то, как Дрезден бомбили. Там человек перепуг получил из-за того, что там одного парня застрелили на его глазах за то, что он украл чайник. Ну, там такое… то, от чего у русского не дрогнет ресница, может довести до самоубийства простого американского человека. А так, в общем, настоящих псов войны у русских мало. И армия наша не осилит их… пока не наберут миллион. Из миллиона, возможно, выйдет тысяч сто пятьдесят идейных… Хотя бы. Это может быть не война, а гангрена. Будет длится, пока кое-что само не отвалится.

— Это тоже не есть хорошо.

— Но это мы.

Никита закурил. Это, конечно, не очень понравилось Рубакину, который сидел на скамейке под забором, потому что тому тоже захотелось курить, но нельзя было, Голый проводил с ним исцелительные процедуры.

В это утро с пяти часов уже громыхало по Щекино.

— Я поеду посмотрю, что там.

Никита передёрнул плечами:

— Тоже хочешь в гущу событий? Может, тебе броник дать? И каску?

— Нет, зачем?

— Ну так, на всякий случай…

— А почему ты уверен, что со мной ничего не случится? Ты же уверен, да?

— Да откуда я знаю… я вот вообще не знаю, куда ты сейчас на самом деле поедешь. А вдруг к своему Вершине?

Ника смутилась, даже обиделась, но что тут можно было сказать?

— Ревность ни к чему хорошему человека не приводит.

— Очень круто… впервые слышу… – И Никита затёр окурок в землю под ногой.

— Ладно… сегодня уезжает Анжела… и я, честно, очень рад.

— Что-то решил?

— А что я могу решить… А главное, какой в этом смысл?

Ника пробежалась перед Никитой.

— Так я и знала, что ты… ты… как был, так и остался… Хоть всю библиотеку подростковой литературы прочитай. Поздно уже быть львом, когда родился антилопой гну!

И быстро пошла к своей машине…

— Вот видишь дед… Вздорная баба, – указал Никита на Нику бычком от сигареты.

— Ох, божевильная дивчина, – крякнул Рубакин.

— И ладно, если бы была дивчина. А то женщина в самом расцвете сил.

Ника резко повернула и помчалась в сторону шоссе. Из своей хаты вышел Голый и направился к Никите, радостный, что увидал его.