Пойма. Курск в преддверии нашествия - Екатерина Блынская Страница 132

— Какие у нас тут герои! О чём вы сердитесь?

— Ничего не герои… А сердимся потому, что эти бабы только и умеют что за душу трясти, как за лацканы. Вот ухватят и подай им конкретно: да или нет? И только, – ответил Никита и улыбнулся, почесав сидящую у его ног мохнатую собаку.

— Ты лучше скажи ей… шоб она переставала сюда ездить! Вот! А то сильно много ездит! Вот! – прокомментировал Рубакин.

— Хорошо, когда есть на кого валить! – вспыхнул Голый. – Опасности для неё я не вижу! А вот мы все на грани войны! И голода!

— Йой! Америку открыл! – засмеялся Рубакин.

В Щекино Ника приехала. Ещё дымились руины дома, который смотрел на речку, хорошо, что там никто не жил. Разбитый забор почернел. Ника подошла к машине полиции, показала доку-менты.

— А, журналистка? Вот, напишите… Это библиотека была. Сегодня должны были сюда дети прийти на квест. Межрайонный квест по пушкинским сказкам! И вот!

— А что за квест? И кто собирался вести?

— А вон… Ваш библиотекарь.

Ника обернулась. Возле развороченного забора стоял бледный Вершина, сунув руки в карманы, и взирал на руины, которые догорали книгами. Ника подошла.

— Это что, они знали, да? Что ты тут будешь?

Вершина вздрогнул, увидев Нику…

— Я тут уже час как. Вышел за мороженым… за мороженым в магаз… А там… ещё никого не было.

— Приезжал до тебя кто-то?

— Вчера вечером. До ночи сидели.

— Ты его писал?

— Писал… на диктофон. Только он там, в телефоне… там… остался… – И Вершина кивнул в сторону сгоревшей библиотеки.

Ника вздохнула:

— Вы все идиоты.

— Да, наверное. Дай я тебя обниму… – И Вершина крепко обнял Нику, которая в этот момент почувствовала, что он весь дрожит мелкой дрожью.

— А говорил, что смерти не боишься, – прошептала она, прижимая Вершину к себе.

— Дюже близко прошла… – ответил он.

* * *

Когда-то, в семидесятых годах XIX века Достоевский с семьёй прибывали на этот вокзал из Москвы, провести лето на Псёле.

Они брали извозчика на этой вот площади, где тогда в таком же порядке посаженные осокори давали тень? а в центре журчал фонтанчик.

Как сейчас, только тополя не те, а другие, и фонтанчик – бетонные птицы с поднятыми клювами. Однако он все так же журчит.

А через дорогу площадь, прежнее место извозчиков, где они ждали господ, приехавших на базар со своими домашними.

Сейчас тут было многолюдно, народ никуда не прятался, автобусы отправлялись в Москву и Крым.

У газетного ларька Никита остановился, вдохнул запах типографской краски из окошечка, вспомнил детство.

Купив газету Никита улыбнулся. Вот и он в школе… и школа родная, а там дети, и Ника с ним на одной фотографии.

А ведь это чудо… он разве мог подумать? что у них будет фото, где они вместе?

И Анжела тут. Черт бы её побрал.

Никита порадовался тому, что может что-то сделать по дому, что он отодвинут от войны, которая не уходит ни на минуту из телека, из радио, из соцсетей и эта война совсем не та, про которую знает он. Эта какая-то другая, вылизанная, причесанная, пафосная, картиночно-книжная. Даже кадры в Телеграме, и то создают впечатление нереальности без того звука и света, без того, что на самом деле делает войну войной: запах, голод, холод и всё пыльное, особенно после обстрела, за что ни дотронься.

Никита всё понимал, что людям показывать правду нельзя, что им эта правда отравит, извернёт жизнь, но что-то ведь показывать надо.