Всё, во что мы верим - Екатерина Блынская Страница 36

Теперь вместо избранников народа хохлы катались по реке на катерах и скутерах, смародёренных у самых богатых людей райцентра.

Ника слышала гул катеров, знала о том, что начальство, какое было здесь в дни нашествия, посадило туда своих метрессок или жен и улетело в сторону Курска по реке. Но, видимо, не все успели эвакуировать свой транспорт.

Никому не пришла в голову мысль вывезти мирных, зацепив людские лодки. Все местные жители уходили как умели.

Утром в воскресный день Голый сидел на Кургане.

Он встречал зарю, обычно его трудно было увидеть жующим, но сейчас он с нервов сидел на тысячелетнем Кургане, который заботливо обходили плуг и борона старинного крестьянина, но не пощадил Курторг – почти выровнял, и смотрел в сторону леса, терзая деснами моченое яблоко.

Сейчас прямо над его кустистой головой пролетали розовохвостые от молодого солнца снаряды.

— Аах, аах… – говорили они, и где-то далеко за лесом раздавался глухой хлопок, будто хлопнули детские ладоши.

Нику скинуло с кровати на пол, и она больно ударилась щекой о домотканый половичок.

Хата тряслась, окна дребезжали, но недолго.

По мере того как нарастали свисты минометного обстрела, в несколько сессий, окна опали и обрушились внутрь дома. Ника едва успела, пригнувшись, добежать до кухоньки, где сушился рубакинский сундук, и, открыв крышку, залезла туда. В сундуке уютно пахло плесенью.

Внутри он был оклеен листами из тетрадей по чистописанию и рисованию, и Ника, посветив фонариком, который был ею случайно захвачен по пути, прочла: «Прозрачно небо, звезды блещут… 24 сентября. Домашняя работа».

И внизу приписка: «Да будет свет!»

Видимо, это был 1967 год, тот самый, когда в местные села провели электричество – и живущие за палочки трудодней крестьяне, которым платили мануфактурой и зерном наконец на пятидесятом году от революции, увидели свет в лампочках, а не в керосиновых фонарях.

Вот домик, садик, уродливый человек, словно из мемных, какой-то, можно сказать, Хагги Вагги… А над ним написано: «немец».

А внизу – опять: «И мачта гнется и скрыпит».

Что думал этот мальчишка? О чем?

На улице все стихло.

Ника вышла на двор.

Сломанные ветки орешника и яблонь лежали на земле, еще мокрые от утреннего дождя, и градины орехов, раздавленные тяжестью веток, валялись вперемешку с побитыми яблоками.

Ника вышла за согнутую калитку.

— Эй! – крикнул ей хохол с квадратной уродливой САУ, которая разворачивалась прямо у дома. – Ховайся, мать! Обратка щщэ будэ! – И Ника, уже и не надеясь на сундук и предчувствуя град осколков, побежала в погреб.

Так это наши… Этот гад отстрелялся и уехал. Не попали в него! А наши в ответ шлют снаряды…

Снова смешалось небо и недра. Но на этот раз уже попали.

Содрогание дома слышалось и отсюда, а Ника радовалась, что погреб такой крепкий, потому что внутри дома все шумно трескалось, валился кусками кафель с грубы, падали шкафы и летали стулья, а посуда… Посуды больше не было.

Ника вылезла через четверть часа, подумав и помолившись, боясь сидеть в темноте, высадила фонарик. И вскоре полезла обратно в погреб.

Внутри дома были груды осыпавшейся штукатурки, старой извести с налипшим на нее сухим кизяком, которым мазали хату еще лет тридцать назад веселые бабульки-соседки вместе с ее бабушкой.