Всё, во что мы верим - Екатерина Блынская Страница 37

Шкафы держали друг друга и лом посуды, стекол и ошметков оконных рам, и тут уже было явно понятно, что такая ерунда пострашнее воров-алкоголиков.

Банки стучали боками, Ника стучала зубами, сидя в темноте на старом ватнике, который нашла в сундуке и давно уже притащила сюда.

Время утратило вес и стало летучим, как газ. Она не могла видеть, что там: вечер, ночь, утро, потерялась в состоянии тряски и вибрации.

Стреляли с ее огорода, прямо из-под яблонь, под которыми в прошлую войну были похоронены соседская бабуля и маленькая девочка.

Манюшка говорила, что корни яблонь принимают формы тел, поэтому их так часто сажают на могилках.

Вот стоят две яблони, бабка и внучка. Из той войны они смотрят сюда, на разрывы, на куски смертоносного железа, на то, как хохляцкий молодец с румяными щечками в натовской каске пускает из германских машин снаряды на русскую землю. А в ответ летят русские снаряды!

Как это развидеть?

Как найти объяснение этому?

На другом конце села бабка Кошкодёрова тоже сидела под грубой, сжимая скулящую собачку, и дрожала от «Градов», которые в обратку били по хохлам.

Но она не удивлялась, нет.

В последние годы она жила в Харькове и прилично там хлебнула после смерти Гепы Кернеса, когда к власти пришли националисты.

По крайней мере, ее хорошо однажды встряхнули на параде Девятого мая за георгиевскую ленточку, вывихнули ей плечевой сустав.

Но бабка была верующая и верила в чудо. И тот обстрел она пережила, правда, у нее стала немного отниматься рука, но все равно пережила.

И Ника его пережила.

* * *

Ника заснула от изнеможения прямо в погребе.

Хорошо, что заранее захватила туда с собой одеяло. Накрывшись ватником и одеялом, закрывая руками уши, она уснула.

И проснулась оттого, что на нее упал квадрат солнца.

Погреба в Надеждино насыпные, с большими входами и выложены внутри кирпичом, поэтому выход из них по диагонали – надежные погреба.

Нике показалось, что это кадр из фильма ужасов.

Сейчас дадут очередь из автомата, и все… Тут и осколки банок, и огурцы полетят, и всякие сливы с яблоками… Но нет.

Чей-то голос заговорил по-французски. Потом по-русски.

— Есть хто? Выходи с поднятыми руками!

Ни дать ни взять параллельная реальность. Ника скинула ватник и начала подниматься.

Выйдя на свет, она увидела вместо своего дома руины, а рядом, под рябиной, стояли военные в натовской форме. Судя по нашивкам, это были спокойные хохлы, не каратели.

— Одна, мать?

— Одна… Хлопцы…

— А у той хате кто? – кивнул один из группы на целый дом Носова.

— Там дид.

— Размовляешь?

— Трохи.

— Телефон, документы?

— Вже всё побили.

Высокий из-под рябины подошел с сигаретой в зубах и с автоматом на животе.

Ника обвела взглядом невеликую компанию. Да, не такие они, как их «кажуть по телебаченню». Замусоленные, несвежие, пыльные и нервные.

В американской БМП около ее дома, теперь уже бывшего, полулежал раненый.

Парень в натовской форме ткнул Нику автоматом пониже пояса.

— Иди! Фершалский пункт есть в селе?

— Есть, – ответила Ника.

— Что с медиками?

— Я такмед[7] знаю.

— У нас там один… Куда везти?

— Везите до центра, напротив магазина, где висит баллон красный… за ним медпункт.

— У нас свой медик погиб только что, – на чистом русском сказал хохол. – Полчаса как вытек, не спасли.