Всё, во что мы верим - Екатерина Блынская Страница 54

А тут не мог защитить от собственного мужа. И в ночь, когда наши снова погнали немцев, предложил Авдотье уйти в леса, но та отказалась.

Через три дня немец вернулся за ней, дезертировал и вернулся.

Но дома был Евгений, и когда немец зашел тайком в сени, хозяин разрубил ему голову топором.

Авдотья в ночь ухода в благодарность за доброту немца к ней отдала ему свои чоботы с красной прошвой.

И по ним так и узнала, кто лежит в сенях мертвый.

Смерть молодого «немчонка» никак не удалось утаить. Прибежала на шум тетка Авдотьи, Ксенька, и хоть у нее пришли на двоих сыновей похоронки из-под Смоленска, начала причитать на весь хутор:

— Лежить, хлопья, в чоботочках! Такэ молодэнький, такэ гарнэнький! – кричит, и нет на нее управы.

Почуяли хуторские, что с тетки Ксеньки все пострадают, похватали детей и в Ветрено побежали. А кто не убежал, не успел, из того пришедшая на другой день эрзац-команда выбрала двадцать пять человек и постреляла.

Евгений тоже убежал. И Авдотья плакала горько, но ее не тронули, как ни странно. Постаралась скорее успокоиться – и успокоилась. Тем более грянула весна. Запрягли выживших коров – и уже в конце марта пахали огороды.

Потом немцы опять вернулись. Но Евгений предусмотрительно сбежал в лес, к партизанам, и с ковпаковцами ушел на Брянщину.

А вот в Апасово за немца детей собрали в один колодец и забросали гранатами.

После войны Евгений Рубакин вернулся героем, и вскоре родился Юрка. А через несколько лет и Павел. А после еще двое детей. И где-то в шестидесятых имя Евгения Рубакина появилось на мемориале героически сражавшихся за Родину односельчан.

Тетка Ксенька рассказывала Рубакину эту историю все детство. И он не мог понять одной простой вещи – и все спрашивал ее, спрашивал… А потом сам себе и отвечал, потому что старуха уже мало что понимала.

Что же вы его жалели, спрашивал Рубакин. Он же враг! А вы его жалели! Он пришел к вам убить вас, вашу мать, ваших детей. Взять ваше последнее. За что вы его жалели? Зачем? Как вы могли жалеть его за то, что они сделали с нами? Что они сделали со всеми нами?

Русский человек – зачем он так добр и мягок сердцем, допуская себе даже жалость к своим палачам и, что страшно, к палачам своих детей?! Вот как это? Он весь не доброта, не любовь, не гнев, не боль, он всё – жалость! Это его великое чувство! Оно выше гор! Можно обойтись без всего, а вот без жалости нельзя, тогда не будет русского! Жалеть надо! Полюбишь – пожалеешь, и пройдет любовь, останется жалость. А вот если разжалеешь – не останется ничего! Одна смерть!

Давно забылась история с немцем, носимая лишь в памяти, рассказанная перед смертью матерью на ушко. Давно поблекла калина у высохшей реки, выросла и выгорела от весеннего пала. Давно серебряная вода Повода не наполняла апасовский ставок, превратившийся после девяностых в гнилое болото.

Было время, когда легконогая глава сельсовета Павла Матвеевна Ниточкина объезжала каждый двор, когда дома стояли сундуками один в один, то есть по обе стороны улицы, и бранила селян за каждую лишнюю травинку.

Было время, когда в селе было три церквы, одну из которых разобрали и построили в райцентре клуб. И на том месте, где стояла последняя сохранившаяся церква, выросла невиданная ива с тремя стволами.