8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли Страница 8

Но в то время было обычным делом видеть, как приходят и уходят незнакомцы. Война привела к несметному числу сирот, чьи родители либо погибли, либо остались на севере, когда страна раскололась надвое. Пример такого невезения — мой лучший друг Ён. У него из родных остался только старший брат Ван, казавшийся Ёну кем-то невероятным — отцом, матерью и самим Богом. Ён был не из тех, с кем хочется дружить. Самый мелкий и шумный мальчишка в классе, из левого уха у него часто без причины текла кровь. Мой отец звал его сбежавшим из цирка. Ён вечно зализывал немытые и нечесаные волосы бриолином брата, сделанным из лярда, наверное, чтобы замаскировать грязь, но в результате от него только несло одновременно и канализацией, и бойней. Я рискнул объединиться с ним во втором классе, когда он заступился за меня перед пятью пятиклассниками, — они надо мной издевались, обзывали выродком коммунистов, потому что я родился на севере. Нас вместе поколотили так, что потом у обоих шаталось по зубу. Я узнал, что Ён тоже родом с севера, и, хоть мы не помнили ничего из жизни по ту сторону границы, это общее бесславное прошлое сплотило нас и сделало братьями по крови.

Наше селение, Кымпари, находилось в верховьях реки Имджинган. Так близко к тридцать восьмой параллели, что в ясный безветренный день даже было слышно северокорейскую радиопропаганду — мы с Ёном часто пародировали этот странный, жеманный, истерический голос. Ён сказал, что близ Пханмунджома у реки Имджинган есть тайный ёлмок — узкая стремнина, такая мелкая, что ее мог перейти даже ребенок. А дальше только пара солдат — и DMZ, то есть демилитаризованная зона, возбужденно объяснял Ён. Он вечно зазывал в тайную экспедицию в Северную Корею. Я всегда соглашался, отлично зная, что это из тех планов, которые строишь, но никогда не выполняешь. Имджинган в любом случае была для нас всем: в ней мы плавали лето напролет, в ней отъедались илистой рыбой и лягушками. Осенью мы шныряли в высокой серебристой траве, захватившей весь берег и местами доходившей нам до подбородка с щекочущей надеждой застать там Призрак Девственницы. Мать много раз наказывала держаться подальше от берега, предупреждала, что после ливней можно наткнуться на старые мины, оставшиеся от янки, но меня это никогда не останавливало. Я был в том возрасте, когда твердое «нет» порождает только любопытное «да».

Ён любил делать вид, будто знает о Призраке Девственницы больше всех. Однажды, листая зачитанный «Плейбой» брата, он вдруг заявил, что-де ему известно, откуда она взялась.

— Я на днях слышал, что на самом деле она из Красного дома в Мунсане, рядом с военной базой янки. Ее туда продали в детстве, и несколько лет назад она сбежала. С тех пор скитается по стране и прикидывается сумасшедшей — ну знаешь, чтобы ее обратно не затащили. — Ён заявил это с бесстрастной искренностью, и я чуть было не поверил.

— Ни хрена! Эта сучка не из какого не Красного дома! — возразил его брат.

Ван сказал, что, будучи вторым по важности посетителем после янки, уже спрашивал пожилую хозяйку Красного дома. Она ответила, что под ее началом оттуда не выбралась еще ни одна девушка, если только им не везло выйти замуж за американского солдата, чтобы переехать жить в США.

— А значит, эта киска еще свежая! — закончил Ван, причмокивая губами.