Всё, во что мы верим - Екатерина Блынская Страница 99

Ника замотала ему руку и, пока заматывала неумело и даже с удовольствием, смотрела на его голую грудь и на лицо с чуть пробивающейся щетинкой.

— Ты хотя бы бреешься уже?

— С четырнадцати лет! – важно сказал Никита.

— Меня могут посадить за растление малолетнего.

Никита рассмеялся и, крепко и цепко схватив ее за запястье, сказал шепотом:

— Ты плохо знаешь сельских пацанов.

— А ты-то девок городских знаешь?

— Я бы сказал, что и не стремлюсь. Но целоваться же можно. Мне же надо как-то практику пройти…

— А типа ты теорию уже изучил?

— Типа проштудировал, – сказал Никита и, подхватив Нику, посадил ее к себе на колени.

В полной темноте они просидели около часа, перешептываясь и целуя друг друга очень осторожно.

Никита достал из кармашка значок и дал Нике.

— Это что? – спросила она, разглядывая в полумраке блестящий металл.

— Я еще летал… с парашютом. Я стану военным, стану прыгать… стану летать. А ты будешь ждать меня, как положено девушке.

— Ну хорошо… Это мне?

— Это тебе, – гордо сказал Никита, заглядывая Нике в глаза, на которые от чувств накатились девичьи слезы.

— Это очень приятно. Но я не вижу себя женой парашютиста…

— Тогда для тебя я стану кем-то еще.

— Стань, пожалуйста, кем-то еще! – сказала Ника и поцеловала Никиту в лоб, а потом приколола значок на свою кофту.

Никины пальцы ходили по голой спине Никиты, рисуя круги и буквы. Он разгадывал эти буквы и внимательно, через свет, падающий на колотые стекляшки окон, смотрел на Нику.

— Ты как Мадонна. С тебя можно писать картины, – сказал он. – Я был бы даже не против пролежать полжизни на строительных лесах и писать тебя на мокрой штукатурке.

— Откуда ты такой умный?

— Это школьная программа.

— Как ты, кстати, школу кончил?

— Быстро. И очень хорошо. Я был лучшим. Я всегда лучший. Был, есть и буду.

— А я не очень…

— Как, ты не школьница?

— Не прикалывайся.

— А я до пятого класса учился плохо. И моя классная сказала: а, этот Цуканов дурачок. Ничего у него не получится. Дурачком будет. Меня так это… ранило, что ли. Я как дал, как дал… И, в общем, получил красный диплом. Но для них я все равно буду дурачок Никитка. И мне это сильно не нравится. Они привыкли, что вокруг люди одного разлива. Я не такой. Я не их разлива.

И Никита клацнул зубами. Ника вздрогнула.

— Не вздрагивай, – шепнул он ей в волосы. – И расти косу. Я тебя в том году видел. То есть я мельком видел, когда ты по берегу шла с младшим Березовым. Ты… ты хорошая.

— И всё? – возмутилась Ника.

— Пока всё. Пока не надо торопиться. Я тебя еще буду радовать.

— Или печалить, – сказала Ника тихо.

— Такова жизнь, – ответил Никита, прижимаясь к ней. – Или печалить.

Значок с парашютиком так и остался на той старой кофте, которую еще до разрушения дома Ника свернула и бросила в сумку для Любки. Кофта Любке приглянулась, хоть и старая, а она была теплая и целая. Так получилось, что бежать из интерната пришлось в ней. Кофта была по цвету темно-зеленая, и прятаться в ней было легко. Только когда Саньку хохлы стали забирать, Любка эту кофту ему отдала. Так его и убили в этой кофте.

Видимо, Санька ее набросил на плечи и потерял на пути к берегу.

Ника, проходя там за водой, взяла чуть левее от смрадного запаха, выше по течению, чтобы набрать хорошей воды. Мало ли кто там лежит? А это был Санька.