Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам Страница 307

— Или?

— Грамматика и суть одного пленения могут перекликаться со структурой или значениями другого. Представь состязание двух певцов. Что, если они выберут созвучные песни? Что, если слова одной смешаются со словами другой и породят нечто новое? Но песни – не очень хорошее сравнение. Слова любых двух песен совпадают не так уж часто. А вот если основные понятия пленений родственны, если их идеи близки, вероятность, что они усилят действие друг друга, намного выше. Это дело случая.

— И к чему это приведет?

— Как знать. Но то, что раньше было цветущей землей с пальмами, реками и сапфировыми дворцами, теперь гиблая пустыня. Рискнувшие туда пойти возвращаются редко. Возможно, причиной тому настоящая война, а может, лишь взаимодействие пленений. Теперь уже неизвестно.

Полистав книги, Эя нашла уже знакомые поэту рисунки – глаза, рассеченные всевозможными способами. Маати видел их тысячу раз, когда Вандзит готовилась к пленению. Тогда казалось, эти изображения хранят великую тайну. Ему в голову не приходило, что каждое появилось лишь после того, как пытливый исследователь разрезал вполне настоящее око, и что все глаза в книгах слепы.

Эя вздохнула, и Маати хорошо понимал ее – у него тоже на душе лежал камень.

— Что там у вас произошло? – спросил он. – Только не лги мне.

Эя наклонилась. Маати подумал, что она заплакала, но она лишь вытащила из-под кровати резную дубовую шкатулку и подала ему. Поэт откинул крышку, закрепленную на мягких кожаных петлях. Внутри лежали шесть писем с печатью Эи, сшитых по краям нитью.

— Ты их не отправила?

— Мы и правда попали на ярмарку. Она была небольшая, но мы все-таки решили свернуть с дороги, раз уж выдался такой случай. Гальты сейчас повсюду. Сначала наводнили Сарайкет – двор и советники до сих пор там. За ними появились другие. Те, кто верит в замысел моего отца.

— Те, кто ищет наживы. Работорговцы?

— Брачные посредники, – произнесла Эя так, словно это было одно и то же. – Они разъезжают по предместьям в поисках мужчин, которые не прочь взять себе гальтских крестьянок, чтобы те плодились, точно кобылы. За восемь медных полосок тебя отправят в Гальт, за две серебряных привезут жену сюда.

У Маати сжалось сердце. Он и не представлял, как далеко все зашло.

— Большинство из них, конечно, мошенники, – продолжала Эя. – Соберут деньги, а потом уезжают в другое место. Даже не знаю, сколько таких негодяев. Наверное, сотни. Маати-тя, в ночь, когда я уезжала, все гальты ослепли! Все и сразу! Никому больше нет дела до моего брата и его невесты. Никто не вспоминает об императоре. Все говорят лишь об андате. Они поняли: какой-то поэт пленил Слепоту или что-то в этом роде и покарал гальтов.

Маати показалось, что в комнате нечем дышать. Он словно взлетел на вершину горы – воздуха не хватало, сердце бешено колотилось. Что это, радость или страх? А может, и то и другое сразу?

— Вот как?

— Дядя, они нас ненавидят! Все эти крестьяне, торговцы и пастухи. Все мужчины, которые надеялись жениться и завести детей. Все женщины, которые мечтали, чтобы у них был ребенок, пусть и не родной. Они считают, что мы отняли у них счастье. Я никогда еще не видела столько ненависти.

У Маати перехватило дух, будто ему дали пощечину. Застонав, он закрыл лицо руками.