Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам Страница 380

— Думала, что спасешь этот мир, – прибавил Маати.

— Что его спасешь ты, – ответила она голосом, полным холодного презрения. – Посмотри на меня.

— О чем ты?

— Смотри!

Ее лицо проступило отчетливей. Маати увидел пыль на щеке, поры, волоски тоньше паутинок. Сосуды красными лабиринтами покрывали белки ее глаз, а зрачки светились, как волчьи, отражая пламя свечей. Кожа девушки стала мозаикой, с каждым вздохом на ней трескались и рассыпались крошечные чешуйки. У корней волос и ресниц ползали мельчайшие насекомые.

Желудок Маати сжался, и поэта едва не стошнило. Он закрыл глаза и прижал к ним ладони.

— Умоляю, хватит!

Вандзит оторвала его руки от лица.

— Смотри на меня! – крикнула она. – Смотри!

Поэт осторожно приоткрыл глаза. Это было уже слишком. Перед ним стояла уже не девушка, а бескрайнее поле, на котором все двигалось, раскалывалось, дрожало. Маати чувствовал себя так, словно его швырнули в океан.

— Ты видишь мою боль? Видишь?

Нет, хотел сказать он, но горло сдавило. Вандзит оттолкнула поэта, все завертелось, несметные полчища мелочей хлынули в глаза. Маати упал, и его вырвало.

— Так я и думала, – сказала Вандзит.

— Прошу тебя, сжалься!

— Милосердия во мне больше нет. И отняли его вы – ты, Эя, все остальные. Ради вас я могла пожертвовать чем угодно. Я умереть была готова! А ты меня даже не знаешь.

Она усмехнулась.

— Мои глаза, – простонал Маати.

— Ладно, – сказала девушка, и он ослеп, снова очутился в непроглядном тумане. – Так лучше?

Маати пополз на голос, упал. Вандзит пнула его в ребра. От изумления он даже забыл о боли.

— Твои уроки мне не нужны, старик. Теперь я знаю все, что знал ты. Я все поняла.

— Нет. Не все. Я еще могу тебе кое-что рассказать. О том, каково терять любимых. Как горько предательство друзей.

— Значит, ты уже понял, что мир спасать не стоит.

Наступила тишина. Маати силился встать, но не мог, воздуха не хватало; он с присвистом, тяжело и часто дышал. Сердце колотилось, в ушах шумела кровь.

— Нет, – выдохнул поэт. – Стоит…

— Ну что у нас тут? Эймон? Пожалуйста! Все в Эймоне слепы, точно кроты. Эдденси? И Эдденси больше нет. Бакта. Но зачем останавливаться, Маати-кво? Птицы. Все птицы на свете. Рыбы и звери. – Она расхохоталась. – Мухи! Я только что ослепила их. И пауков тоже. Оставим этот мир деревьям и червям, великому племени безглазых.

— Вандзит, – простонал Маати.

Спина болела так, словно в нее всадили нож. Мысли разбегались, поэт лихорадочно искал слова.

— Не надо. Я не учил тебя этому.

— Я сделала, как ты сказал! – визгливо прокричала девушка, и андат зашелся в крике, полном ярости, муки и торжества над погибшим миром. – Я сделала, как ты хотел. И это не все, Маати-кво. Я сделала то, чего не мог ты, и ты возненавидел меня за это. Ты хотел моей смерти? Хорошо. Я умру. И пусть со мной умрут все.

— Нет!

— Я не чудовище, – сказала она.

Внезапно, как гаснет свеча, которую задули, вопль андата стих. Вандзит рухнула, точно кукла с обрезанными ниточками.

Послышались голоса Оты, Эи, Даната, Аны. Воинов. Маати перевернулся на спину и закрыл глаза. Он не знал, что произошло. Сейчас ему было не до того. В тело хлынула невыносимая боль. И вдруг она прекратилась, только в груди по-прежнему ломило. Маати открыл глаза. На него смотрел незнакомец.