Светлее дня - Ирина Родионова,Дарина Стрельченко,Ольга Цветкова,Дарья Странник,Роман Голотвин,Андрей Миллер,Антон Мокин,Елена Ивченко,Юлия Романова,Ольга Свобода,Дарья Райнер,Алексей Ведин,Элиот Лилит,Ира Малинник,Олег Ушаков Страница 48

— Играй… Пожалуйста, ещё, – выталкивает он через силу, тише и мягче. Разжимает пальцы. Садится на ступеньку, обхватывая голову руками: силится удержать ускользающую память.

Жар становится нестерпимым. Баламут ощущает себя тряпичной куклой, чучелом, в которое вонзают раскалённые иглы. Вместо мышц и костей – мягкий синтепон.

Мелодия льётся по капле, и он жадно ловит каждую.

«Ты меня сильно подвёл, Миха…»

«Это что, прозвище? Тогда зови меня Мавкой».

«Ну, брат, даёшь, ты бы ещё Кракена набил во всю спину!.. А мухи что означают?»

«Чего зыркаешь? С батькой своим – один в один, когда сычом глядишь… Будет тебе оберег из ивы, не стой над душой».

Голоса знакомых, далёкие и близкие, летят вереницей; в голове тлеют угли, мешается зола. Баламут тянет из-под ворота шнурок, сжимает оберег в ладони: белая ива, священное дерево. Если бы не она, он бы из дома трясавки не вышел. Не ведьма госпожа Луиза – голодный дух. Мара, лихорадка, трясавица – один хрен. Через клиентов передаёт заразу вместо того, чтобы лечить, как положено знахарке.

Он поднимает взгляд.

Память возвращается толчками, как загустевшая кровь: вот кухонный ритуал, разговор с Ведогоном, то, ради чего он ввязался в эту муть с эпидемией и засухой, и она… скрипачка.

Финальные ноты несутся бурным потоком: уже не дождь, а ревущий водопад – всё выше, надрывнее, мощнее, а затем…

Обрыв. Мучительная недосказанность повисает в воздухе. Рука со смычком замирает. Девчонка дышит часто и глубоко, будто только что пробежала стометровку. Смотрит на Баламута со смесью страха и сочувствия.

На дне открытого футляра – россыпь мелких монет. Бумажки, которые он бросил ей утром, исчезли.

— Вам, может, скорую вызвать? – спрашивает птичьим, звонким голосом. – Или, не знаю… воды дать?

Баламут качает головой.

Интересно, она сама знает о даре? О том, на что способна? Дело ведь не в скрипке, будь она хоть трижды поделкой Страдивари. Дело в девчонке, что переминается с ноги на ногу, оглядываясь на прохожих. Их двоих обходят стороной: каждый спешит по своим делам. Баламута наверняка принимают за пьяного. Пускай.

Он не знает, вернулась ли память окончательно и сколько он продержится. Тело по-прежнему скручивает в ломке.

— Ты должна пойти со мной.

— Куда? – Девчонка моргает. – До ближайшей больницы минут двадцать.

— Не в больницу, нет. Я заплачу, только…

«Только продолжай мне петь, не замолкай».

— …помоги дойти до дома.

Она отступает на шаг. Предсказуемо. Баламут – не бабушка, которую можно перевести через дорогу. Любая на её месте испугалась бы.

Он делает усилие, поднимаясь на ноги. Сгребает футляр с бетонной плиты.

— Вы же понимаете, как это звучит? – Она продолжает пятиться: тонконогий оленёнок, застигнутый у водопоя. – Никуда я с вами не пойду. Сейчас самый час-пик, вокруг люди. Если что – закричу.

Баламут действительно понимает.

Но у него нет выбора.

— Кто-нибудь из твоих заражён? – Он бьёт наугад и по изменившемуся лицу понимает: попал.

* * *

Для него всё началось с бабы Зины – соседки, которая ещё отца Баламута помнила мальчишкой. В тенистом дворе на Речном бульваре она была кем-то вроде берегини: цветочница, советница и ангел-хранитель, приглядывающий за соседскими детьми. Выносила к подъезду низенький табурет и сидела на нём до обеда. А после – наблюдала за всем из окна лоджии на первом этаже. Бросала крошки голубям, кормила бродячих котов и травила байки про мужа-лётчика, который погиб ещё в девяностые. Жила одна в просторной трёшке, которую теперь делили племянники: как свора собак, набросившихся на миску с костями.