Саат. Город боли и мостов - Дарья Райнер Страница 74

Первым к Умбре подбегает Ёршик. На щеке виднеется след от медового сиропа. В руках – всевозможные сладости.

— Держи! – Протягивает леденец на палочке, похожий на витую разноцветную сосульку.

Карп хохочет.

— Ну, чего? – смущается Малой.

— Сам и держи. Лижи сколько влезет. А моне отдай печенье с изюмом, не будь жмотом.

— Да я же не…

— Гони печенье. – Карп непреклонен.

Умбра не успевает вмешаться. Горчак появляется следом, в шутовском наряде и деревянных башмаках: на колпаке задорно позвякивают колокольчики. Во рту – свистелка, от которой у прохожих закладывает уши.

— Что на него нашло? – Умбра поднимает бровь.

— Так ведь праздник, мона, – пожимает плечами Карп. Он уже отнял у Ёршика лакричную тянучку и довольно жуёт. – Даже этаким сычам, как наш, положено веселиться. Ты погоди, он ещё карточные фокусы начнёт показывать!..

— Без валетов и дам, – отзывается Горчак, – по носу дам! – И правда щёлкает Карпа по носу. Ёршик заливается смехом. Колпак оказывается на голове пострадавшего, который в праведном гневе машет кулаками. Не всерьёз, конечно. Драться с Карпом по-настоящему – плохая затея.

— Как дети малые, – доносится из-за плеча, и Умбра оборачивается, видя Сома. Он отчего-то без очков, и голубые глаза отражают небо.

— Они и есть дети, – улыбается Умбра, наблюдая за вознёй, в которой сладости оказались потеряны, а колпак брошен наземь.

— Не все, – делано морщится Сом, – мне с этими «детьми» ещё на дело идти. Другого шанса, как сегодня, не будет. Пока народ пьёт и веселится, мало кто следит за кошельками.

Умбра гладит его по плечу, но ничего не говорит, понимая. Сом всегда видит выгоду и думает о завтрашнем дне. Остальные не вели бы себя так беспечно, если бы не верили в его разум и твёрдую руку.

— Тебя Скат искал. – Сом показывает взглядом на стоящий поодаль шатёр.

В груди холодеет. Появляется тревога, как дуновение острого ветра среди погожего дня.

— Почему не пришёл с вами?

— Не знаю. Хотел что-то тебе показать. – Сом смотрит мимо. – Не остальным. Только тебе.

— Ясно, – отзывается Умбра, – тогда пойду.

— Эй, мона! – долетает окрик Карпа. – Возвращайся скорей! Твой храбрый сквайр отвоевал печенье.

— Обязательно! – Она машет им рукой.

Ёршик продолжает дурачиться, не давая Горчаку отряхнуть многострадальный колпак. По земле рассыпаны орехи и подтаявшие конфеты из жжёного сахара.

Ветер доносит цветочный запах. Умбра ныряет под ожерелье из бумажных гирлянд, натянутых между рядами. Торговцы рассыпаются в лестных словах, предлагая мужчинам букеты для девушек и жён, их спутницам – тонкие шарфики и украшения для волос, с такими же цветами, только искусственными, а детям – самодельные игрушки и леденцы, спрос на которые не кончается.

Малыши плещутся в струях фонтана. Умбра высматривает в толпе знакомое лицо, ожидая увидеть Осинку, как и всегда, сидящей на каменном бортике, с двухцветными кодолами на деревянной доске. Но Эулы нет, и Умбра двигается дальше. На неё налетают прохожие: кто-то извиняется, кто-то слишком спешит, чтобы обернуться. Каким-то чудом у Карпа получалось лучше…

— Ты пришла.

Скат не подаёт ей руку в галантном жесте, просто берёт за пальцы и ведёт за собой. Он сегодня без капюшона: лучи солнца целуют чёрные пряди. Умбра забегает вперёд, чтобы увидеть его лицо, заглянуть в глаза. Она так соскучилась.