Узоры прошлого - Наташа Айверс Страница 135

Я закрыла глаза на мгновение. Так вот почему он исчез.

— А может, она и не стыдится.

Он задержал дыхание.

— Уверена, — продолжила я, — что она примет его таким, какой он есть.

— То есть полагаете, — медленно спросил он, — если к ней придёт свататься купец третьей гильдии, ниже её по положению… она согласится?

— Ежели человек ей по сердцу, прочее не столь важно.

И, помедлив, добавила:

— Только ей бы об этом сказать надобно. А то вдруг она и не ведает о его намерениях.

Я почувствовала, как он наклонился ближе.

— Катенька… — его шёпот обжёг меня как огонь.

Ещё миг — и я —

Повозка отъехала, открывая улицу.

— Савелий! — громко позвала я, словно ничего не произошло, и направилась к бричке.

Ковалёв не пытался остановить меня.

Лишь негромко сказал вслед:

— До свидания.

Я не обернулась.

На другое утро я проснулась ещё до рассвета и долго лежала, прислушиваясь к собственному сердцу, полному тихого, сладкого ожидания.

Глупость, право. Не сегодня же он явится свататься? Дело это не на один день: прошение, запись в гильдейских книгах, объявление… Он сказал «до свидания», а не «до завтра».

И всё же я невольно прислушивалась к каждому шороху в доме, во дворе, к скрипу ворот, к шагам.

К полудню, когда я уже почти рассердилась на себя за собственное нетерпение, Аксинья привела на кухню посыльного мальчишку.

— От кого?

— Велено передать, матушка, — ответил он, подавая корзинку.

Внутри лежали два апельсина — яркие, тяжёлые, пахнущие солнцем. Фрукт редкий, дорогой. Такие к большому празднику подают либо больным посылают — для укрепления сил.

Карточки с именем не было.

Но я откуда-то знала от кого это.

На другой день принесли коробочку с засахаренным имбирём.

Ещё через день — шаль из мягкой тёплой пряжи.

— Когда ж покажешь-то? — лукаво прищурилась Аксинья.

— Кого?

— Да того, кто корзинки посылает. Чай, сват объявился?

— Никого нет.

— Ну-ну… Пусто в доме-то…

Она глянула на меня из-под бровей и добавила:

— Давно уж младенчика на руках не качала.

— Аксинья, не выдумывай.

— Матушка, — невинно добавила она, — а апельсин-то к чаю резать?

— Режь, — вздохнула я.

Она вдруг подошла ближе, провела ладонью по моим волосам.

— Эх, дела сердешные…

И ушла, вздыхая и качая головой.

Подарки появлялись почти каждый день из разных мест: через лавки, с подводами, вместе с обычными хозяйственными свёртками. И всякий раз — без записки. И в этом было что-то особенно трогательное. Он понимал: вдове не пристало принимать явные знаки внимания. Людская молва быстра и беспощадна. Стоит только дать повод и разговоров не оберёшься.

Через неделю принесли небольшую деревянную шкатулку — простую, гладко отструганную. Внутри лежал гребень, вырезанный тонко и аккуратно.

Работа Фёдора. Я узнала руку.

Я провела пальцами по резьбе — узор «Нарядный», только в дереве.

И сердце моё растаяло.

В тот день я засиделась допоздна над новыми узорами — мелкий цветок в медальоне с лавровой каймой. На следующее утро я встала поздно. За завтраком читала «Московские ведомости». В разделе объявлений взгляд зацепился за строку:

«Алексей Тимофеевич Ковалёв объявил капитал и принят в третью гильдию».

Я прикусила губу.

Неужели скоро…

И тут вошла Аксинья.

— К вам, матушка.

Я вскинулась.

— Кто?

— От Александра Ивановича Беляева, сказывают.