Убогая жена. Доктор-попаданка разберётся... - Анна Кривенко Страница 179

Бездействие оказалось хуже самой темницы. Мысли лезли в голову настырно, будто воры через чердак: и о детях, и о Зосе, и о Мироне, и, конечно, о Григории. Только я начала свою практику, только почувствовала, что могу быть полезной, и на тебе… подлянка от судьбы. Точнее, от Елизаветы…

Теперь я здесь. А вдруг мне больше не разрешат лечить? Это будет очень печально…

Поначалу еду приносил молодой солдат. Он ничего не говорил, ставил миску и уходил, не глядя на меня. Но через два дня его сменил другой. Пожилой. Суровый, с глубокой складкой между бровей и серыми глазами, будто вымытыми дождём. Он ни разу не улыбнулся, только молча ставил тарелку на стол и уходил.

У него был едва заметный тремор правой руки. Мужчина держал поднос с осторожностью, но рука предательски дрожала. Лицо покрывали нездоровые пятна, а в походке ощущалась тяжесть.

Я не удержалась.

— У вас, вероятно, начальная стадия подагры, — произнесла я спокойно, когда он в очередной раз собирался уходить. — Вам стоило бы исключить солёное, особенно солонину, и начать пить настойку из таволги и листьев чёрной смородины. Лучше — утром и вечером.

Он остановился, как вкопанный. Повернулся, посмотрел исподлобья, словно я сказала нечто подозрительное.

— С чего вы это взяли? — хрипло спросил стражник, разглядывая меня с подозрением и недовольством.

Я лишь мягко улыбнулась.

— Я лекарь и просто обратила внимание. Мой совет только для того, чтобы вам стало легче. Всего доброго.

Он молча ушёл, даже не поблагодарив…

Прошло три дня

Я сидела у окна, уставившись в решётку, когда дверь распахнулась и в комнату вошёл пожилой стражник, и выражение лицо его было совершенно другим.

— Я… хотел поблагодарить, — проговорил он немного смущаясь. — Начал пить настой из трав, и мне стало намного легче…

Он опустил глаза, достал из-за пазухи небольшой свёрток и аккуратно положил на столик у кровати.

— Угощение. Просто… просто спасибо.

Я слабо улыбнулась.

— Не стоило. Я сделала это не ради благодарности, а во имя сострадания…

С тех пор он стал приходить чаще. Звали его Кондратий. Приносил еду щедро, порции увеличились вдвое, хотя, признаюсь честно, тюремная стряпня всё равно не вызывала восторга. Он начал рассказывать о себе — не сразу, но потихоньку, словно открывая душу.

— Я… раньше работал в доме одного важного человека — у помощника главного министра дознавателей. Появился соперник — молодой, ловкий, хитрый. Хотел занять моё место. И занял. Меня обвинили в краже. Ничего не доказали, но и слов моего никто не слушал. Отправили сюда. В первую зиму я думал, что с ума сойду.

Он замолчал, посмотрел в окно.

— А потом главный тюремщик присмотрелся. Говорит: «Ты всё равно сидишь, так хоть пользу приноси». И стал брать меня на хозяйственные дела. Год за годом я работаю здесь, и стал вместо заключенного работником темницы. Но свободы мне не видать…

Я покачала головой.

— Мир жесток и несправедлив, — прошептала сочувственно, выдыхая. — Но вы… вы не ожесточились. Это уже подвиг.

Он лишь пожал плечами.

— Вы тоже. Могли бы сидеть, молчать, жалеть себя. А вы…побеспокоились обо мне. Не всякий лекарь за деньги скажет, что вы сказали мне просто так.

Я отвернулась к окну, чтобы он не заметил слёз. Радостно, когда окружающие наконец узнают: милосердие — это не слабость. Это сила…