1636. Гайд по выживанию - Ник Савельев Страница 23

Он сделал паузу, наслаждаясь моим лицом.

— Так что Анри Дюпон — фигура, скажем так, неприкасаемая. Он сейчас ждёт в соседней комнате.

Я поставил кружку на стол.

— Зови.

Жак тяжело поднялся, подошёл к двери, приоткрыл её и крикнул в коридор:

— Анри! Заходи, мы тут про тебя говорим!

Я услышал шаги. Не старческие, не шаркающие. Твёрдые, быстрые, с отчётливым стуком каблуков. Дверь открылась шире, и он вошёл.

Я ожидал увидеть дряхлого старика. Но этот старик оказался другим. Он был из тех, про кого говорят «сухой, как вобла». Седые волосы зачёсаны назад, лоб с глубокими поперечными морщинами. Левый глаз закрыт навсегда. Веко ввалилось, и от виска к скуле тянулся неровный, плохо заживший шрам, такой бывает от ожогов. Правый его глаз смотрел цепко, не мигая, изучающе.

Он остановился у стола и медленно, с достоинством опустился на стул.

— Месье де Монферра, — сказал он.

Акцент у него был такой, что я невольно улыбнулся. Он произносил слова медленно, будто перекатывал их во рту перед тем, как выпустить наружу.

— Жак говорит, вы строите почту, — произнёс он, внимательно разглядывая меня своим единственным глазом.

— Да, так и есть, — ответил я.

— Для чего?

— В принципе, для всего. В основном для торговли, пересылка сообщений между городами.

— И какие города вас интересуют?

— Для начала — Амстердам, Харлем, Лейден, Утрехт. Потом — Гаага, Роттердам.

Он кивнул. Помолчал, глядя куда-то в сторону окна, где дождь хлестал по мутному стеклу.

— У меня своя голубятня на ферме, — сказал он. — Около сотни птиц, английские карриеры и местные смерли. Мои собственные линии, с подмесом турбитов. Я выводил их тридцать лет.

Он перевёл взгляд на меня.

— Вы знаете, чем смерли отличаются от карриеров?

— Нет, — признался я.

— Они мельче, намного быстрее, — сказал он. — И при этом лучше учатся. Обычный карриер запоминает маршрут за две недели, но если ветер переменится, он может растеряться. Смерль запоминает маршрут за три дня и летит по ветру как по нитке. Но если его не тренировать месяц, он забывает всё и становится просто птицей с красивыми перьями. И ещё, они быстрее устают.

Он помолчал. Потом сказал:

— Мои птицы знают Амстердам и Харлем. Лейден надо учить. Утрехт — тем более.

— И сколько на это потребуется времени?

— Неделя для закрепления маршрута. Можно начать дня через три. И ещё…

Он немного помолчал и продолжил.

— К вам обязательно придут военные. С вопросами.

— Откуда вы это знаете?

Он снова посмотрел на меня своим единственным глазом.

— Потому что я продаю им своих птиц, месье. Они хорошие покупатели.

Я молчал. Он наклонился вперёд, положил руки на стол. Ладони узловатые, в мелких шрамах, пальцы скрючены в суставах, но не дрожат. Ногти коротко острижены, чистые, под ними ни грязинки.

— Отвечать на вопросы это ваша забота. Моя — заниматься птицами. Я хочу триста гульденов в год, — подытожил он.

— Хорошо.

Он протянул руку через стол. Пожатие было твёрдым, сухим, без старческой слабости. Помолчав немного, он медленно, с усилием, будто вытаскивал из себя занозу, сказал:

— Я пятьдесят лет работаю с птицами. Я продавал их любителям, военным. И никогда не работал на кого-то постоянно. Потому что если ты работаешь на кого-то, ты должен ему нравиться. Ты должен улыбаться, когда он приходит. Ты должен говорить «да, местер», когда он несёт чушь про голубей, хотя в жизни не держал в руках птенца.