В 45 я влюбилась опять - Ольга Тимофеева Страница 3

Его слова звучат как вызов, но не мне, а самой жизни.

— Иван Андреевич, — говорю я, внимательно глядя на него, — на последнем педсовете психологи и соцработник разбирали ваш случай. У каждой из ваших дочерей есть в школе проблемы.

— Нет у нас проблем. Есть просто сотрудники, которым платят за то, чтобы они придумывали правила, а потом искали проблемы у других по этим правилам.

— Подождите, — поправляю очки, — вы сотрудник МЧС, правильно?

— Да.

— Хотите сказать, что у вас нет правил?

— Есть рекомендации, но в каждом отдельном случае я могу полностью отказаться от правил, если это поможет кому-то спасти жизнь.

— Самые главные жизни в вашей жизни, простите за тавтологию — ваши дети, — говорю, глядя прямо в его холодные глаза. — И иногда работу стоит отодвинуть на второе место.

Иван Андреевич напрягает челюсть, его взгляд становится еще жестче, но голос остается спокойным, почти колючим:

— Марья Андреевна, моя работа — это чьи-то дети, чьи-то матери, чьи-то семьи. Если я ее отодвину, кто-то может не вернуться домой.

Он делает шаг ближе, и в его голосе появляются едва заметные нотки боли:

— А мои дочери, даже если я не рядом, знают, что их отец делает то, что никто другой за него не сделает. И я стараюсь быть для них примером, чтобы они росли сильными.

Его слова звучат как удар, и я невольно отступаю на шаг, чувствуя всю тяжесть, которую он несет на своих плечах.

— Всего хорошего, — он разворачивается и оставляет меня.

Отчасти понимаю его, потому что сама воспитываю двух сыновей, но все равно несмотря на работу нахожу время для них.

Я складываю в стопку рисунки, смотрю на уже украшенные резными снежинками окна. Кому-то Новый год, а кому-то — попытка собрать свою жизнь по кусочкам, как эти бумажные снежинки.

Дверь за спиной снова открывается и я оборачиваюсь.

Иван Андреевич. Снова наклоняется и идет ко мне, протягивая лист бумаги.

— Рисунок Виолки, — протягивает мне, чтобы забрала, — она расстроится, если его потеряет. А я сейчас на работу еду.

Встречаюсь с ним взглядом. За этой суровостью и сдержанностью, как будто прячется что-то гораздо большее.

— Иван Андреевич, забыла вас предупредить, я обязана посетить вас и посмотреть на жилищные условия, это не моя прихоть… — стараюсь держать голос ровным, но чувствую, как внутренне напрягаюсь.

— Конечно, заходите, Марья Андреевна. Только предупреждаю: у нас одна дочка целыми днями красит ногти, другая пробует по пять новых хобби в неделю, а третья рисует на всем, что не успел спрятать. А я один и всем нужен одновременно.

Его голос уже звучит спокойней, но в нем явно слышна ирония. Я сжимаю губы, чтобы не улыбнуться, и мысленно готовлюсь к следующему раунду.