В 45 я влюбилась опять - Ольга Тимофеева Страница 67

На раз-два скручивает меня, тянет на себя, перекидывает и наваливается сверху. Затыкает рот поцелуем.

Большой он такой, но при этом тяжесть тела такая приятная.

И не сбежать, но и не больно.

Тело снова все оживает. Нейроны вспыхивают.

Мамочки, Божечки…

— Иван Андреевич! — тихо шиплю на него.

Шершавые сухие губы по шее. Как от спички все гореть начинает. Щетиной царапает кожу.

— Сегодня ночью встречаемся у тебя, поняла?

Вопрос, больше похожий на утверждение.

— Иди, — шлепает по попе и отпускает.

Чего?! Хах.

Но сбегаю, пока отпускает.

За завтраком все валится из рук. Собраться не могу. Все кажется, что все все слышали. Или Виолетта может что-то сказать. Не со зла, но может ляпнуть.

Все сонные, хоть и легли рано. А если не спали и слышали что-то? Позор какой…

А когда на кухне появляется Ваня, так и вообще отворачиваюсь, кажется от стыда всеми цветами радуги переливаюсь.

— Доброе утро всем.

— Доброе утро, — все хором ему отвечают.

— Маш, сделаешь мне кофе, пожалуйста?

— А поесть? — оборачиваюсь.

— Я всех развезу, потом на тренировку, потом поем, — вроде отвечает как обычно, но этот прямой взгляд в глаза волнует все внутри.

Поэтому не спорю, просто делаю кофе.

— Все встали, где Полина?

— Она в душе, — отвечает Мила.

— А он же не работает! — выдает Виолетта.

Я на Ваню.

— Работает все. Жуй.

Я медленно выдыхаю. Вот оно. Аукаться теперь постоянно будет.

Наконец это утро заканчивается тем, что Иван отвозит нас всех в школу, сам уезжает по делам.

Дети здорово помогают не уйти в фантазии и придерживаться реальности. Потому что один взгляд на Виолетту и я вспоминаю ее отца. Они очень похожи. И часто, хмурясь, когда решает что-то, она смотрит ну точно как он.

После третьего урока вызывает к себе директор.

— Марья Ивановна, — директор отрывисто взмахивает распечаткой. — Знаете, что это?

— Нет, — спокойно отвечаю, предполагая, что это какой-то очередной отчет.

— Из опеки письмо пришло. Просьба о характеристике на семью…

— Какую?

— Вашу.

Протягивает мне бумагу.

— В пятницу вечером, — стараюсь говорить ровно. — Я встречалась с подругами в ресторане. Это не запрещено законом. Там был мой… бывший муж, его задело, что я не дома сижу, а отдыхаю. Вот он и раздул.

— Вы думаете опека не понимает, когда раздуто, а когда нужны меры? — морщит лоб директор, поправляет очки. — У меня хватает своей работы, и я не желаю разбираться в ваших семейных неурядицах. У нас школа, Марья Ивановна! Мы мало того, что должны следить за детьми и их семьями, так теперь еще и за учителями? Семья состоит на учете, дети в сложной ситуации.

— Да не состоим мы ни на каком учете.

В кабинете душно, запах старых учебников и кофе. Я пытаюсь сглотнуть, чтобы не сорваться на повышенный тон.

— Дети живут не с родным отцом, а с посторонним мужчиной.

— Это не посторонний мужчина. Это отец одной из моих учениц.

— Что? Вы еще и семью разбили?

— Не разбивала я ничего, — уже ничего не остается, как глупо оправдываться, потому что каждое слово, как снежный ком накатывается и против меня оборачивается. — У них нет матери.

— У вас у самой все неблагополучно, так вы решили и в другую семью влезть, чтобы и их подставить?

— Их родной отец такой же посторонний им, как Иван Андреевич.

— О, только не рассказывайте мне про «чужих-не чужих»! — фыркает директор. — Важно то, что теперь опека требует от школы характеристику на семью. А вы у нас… учитель начальных классов, пример для всех, вы вкладываете малышам базу. Вы должны быть примером. Как я напишу положительный отзыв, если у нас такой скандал?