Рябиновый берег - Элеонора Гильм Страница 162

— Басурман помирает. Знаешь такого? – Помялся, ожидачи, что его пустят во двор иль ответят. Да зря. – Ты Нютка будешь? Сказывал искать тебя на улице, что вниз от острога. Басурман, он зовет тебя. Все говорит, говорит раз за разом. То Оксюшка, то Нютка – зовет и успокоиться не может.

Слова его не сразу дошли до ушей – будто летали вокруг докучливыми оводами.

Басурман.

При смерти.

Зовет.

Мать.

Или Нютку.

Чего захотел!

— Не знаю никаких Басурманов.

Сказала и затворила ворота.

* * *

Жила бы с малым сынком – некому было бы вгрызаться в душу. А здесь началось.

— Милая, а кто приходил к нам? Про Басурмана какого-то слышала, кто такой?

Хворая, бессильная Леонтиха словно ожила. Она спрашивала раз за разом, болтала через тын со сплетницей-соседкой. Бабье любопытство – великая сила и великое испытание.

— Леонтиха, я… Богом прошу, не надобно ничего про Басурмана.

Тем вечером Сусанна дольше обычного возилась в огороде, с особой остервенелостью драла сочную крапиву, не замечая, что пальцы покрылись волдырями. Пару раз прикрикнула на Фомушку – он выплевывал вкусную, сдобренную медом кашу. Принялась варить щи с той крапивой да опрокинула варево на себя.

— Ты посиди, милая, – сказала Леонтиха и принялась, не разгибая спины, хлопотать по хозяйству – впервые за много-много дней.

Наступила ночь. Ждала от нее забвения и покоя, только их и в помине не было. Тихонько посапывал сынок, храпела старая Леонтиха, а Сусанна все ворочалась с боку на бок.

Басурман – прозвание это следовало неотступно, а за ним – боль, обида и страх.

Сусанна встала, прошлепала босиком по деревянному полу – он приятно холодил гудевшие от усталости ноги. Светлая июньская ночь о чем-то пела птичьими голосами, шелестела ветками и назревающими ягодами, лаяла голосами псов в чужих дворах – Белонос благоразумно спал.

Тихо-тихо зачерпнула водицы. Тем разбудила старую Леонтиху, та заворочалась, закряхтела, закопошилась, принялась спускаться с лежанки, чуть не упала – Сусанна вовремя подхватила легонькую старушонку.

И, посидев немного у стола, та молвила:

— Сказывай, милая.

Как ни противилась Сусанна, как ни отгоняла старуху, а все ж решилась.

— Лишь бы сынок не проснулся. Чего сказывать-то? Украли меня тогда. Украли из дома тетки в Великом Устюге. Отцов слуга и… этот Басурман.

Сначала она спотыкалась, пила колодезную водицу. Как тяжко рассказывать о таком. О злыднях и зимовье, о жадности и убийстве. О Синей Спине, мучителе, что обратился в любимого мужа.

Леонтиха слушала хорошо. Не задавала глупых вопросов, не перебивала, только охала да шептала: «Бедная ты, бедная». Словно не в ее доме держал Синяя Спина свою пленницу, будто не ее, старуху, просила о помощи. Да кровью изойдешь – всем обиды припоминать.

Сидели они долго. Уже занялась заря, подал голос сынок, что всегда требовал молока спозаранку, а Сусанна все не могла отыскать ответ: для чего надобна она Басурману? как посмел звать ее?

Леонтиха, ежели и хотела чего сказать, молчала, только причитала по привычке своей о бабьей доле да несчастье. Словно издевалась: то спрашивает без умолку, то и махонького совета дать не желает.

Не выдержавши, Сусанна молвила:

— Так чего же мне делать? Не обязана я ничем… Хромой однорукий зверь – пусть по-звериному и умирает.