Запретная близость - Айя Субботина Страница 177

Не дожидаясь моей реакции, стремительно несется к лестнице, стук ее каблуков вколачивает в меня бесконечное количество поганых предчувствий. И в конце концов, все они превращаются в огромный холодный ком, падающий на дно моего желудка вместе с неприятной тошнотой.

Дав ей пару минут наедине, иду следом.

Нахожу ее на крыльце, с айкосом, в облаке аромата каких-то ягод и шоколада.

Спросить, что случилось, почему-то язык не поворачивается. Но ждать долго тоже не приходится, потому что после пары судорожных затяжек, Надежда, наконец, озвучивает причину:

— Я потеряла ребенка, — вздыхает — и снова присасывается к айкосу. Плачет, но беззвучно — просто слезами из глаз. — Две недели назад. Все так быстро случилось. Я даже ничего понять не успела. Только кровь была. Как будто снова пошли месячные.

Странно. Я жутко ревновала Руслана к этому ребенку. Представляла, как будет, если он разведется с женой, я с мужем, мы будем вместе, но… Надя все равно никуда из нашей жизни не денется, потому что у нее будет частичка Руслана.

Было бы страшным лицемерием с моей стороны сказать, что я не думала о том, что было бы лучше, чтобы ребенка не было. Но я никогда всерьез не желала ничего такого!

Возможно, отголоски тех мыслей сейчас превращают пол под моими ногами в сломанную детскую карусель, которая кружится без остановки, набирая скорость по экспоненте.

Приходится опереться ладонью на колонну, чтобы найти точку опоры.

— Господи… Надь… мне так… мне очень жаль… — Губы не слушаются, слова получаются сухими и жесткими. Больно царапают мой язык.

Я втягиваю губы в рот, боясь, что вслед за сожалением из меня рванет поток грязных признаний о том, что пока она пыталась выносить ребенка от законного мужа, я…

К счастью, она на меня не смотрит.

Просто курит и достает из сумки бутылку с холодным чаем.

Делает несколько жадных глотков.

Мне хочется инстинктивно от не отодвинуться, как будто она стала радиоактивной.

Но я запрещаю себе даже шевелиться, потому что мир вокруг продолжает раскачиваться, как будто задался целью опустить меня в грязь — хотя бы буквально.

— У меня были противопоказания, — говорит Надя. Видимо истолковав мое молчание как предложение рассказать подробности. А я не хочу ничего знать. Слышать не хочу. Но стою как приколоченная, не зная, какую брешь в своем теле заделывать первой — ту, через которую хлещут угрызения совести, или ту, в которой копится раздражение, что она снова льет мне на голову свои проблемы. — Врач сказал, что это случилось из-за сильного нервного истощения. Что я была в постоянном стрессе.

Я вспоминаю нашу ссору возле моей студии. Слова, которые так хладнокровно в нее бросила — предложила развестись и не мучиться с «таким плохим мужем». Мне тогда казалось, что я все говорю правильно, что кто-то должен открыть ей глаза на то, какой истеричкой она стала.

А сейчас меня начинает трясти от осознания, что я, возможно, вбила тот последний гвоздь в ее состояние, даже если катализатором стало что-то другое.

Волна вины настолько мощная, что просачивается сквозь поры, вырисовывая на моей коже слово «тварь». Хочется счесать с себя эти невидимые надписи. Хочется… нырнуть в кислоту и просто исчезнуть вместе с осознанием, что из-за меня прервалась маленькая, совершенно невинная жизнь.