Измена. Острые грани правды - Олеся Рудая Страница 3

Вадим слышал — пёс со мной. И значит, ему не придется выдумывать фанатичные истории о его пропаже.

Когда муж заговорил снова, голос его стал равнодушным и торопливым.

— Хорошо. Скоро буду.

Дверь щёлкнула через час.

Лёгкие, почти бесшумные шаги, что бывают, когда человек возвращается домой с чувством выполненного долга. Или с ощущением безнаказанной измены.

— Нинуль, я дома! — бросил он куртку на вешалку и прошёл на кухню, к холодильнику. — Ты чего в темноте сидишь? А я прогулялся ещё немного. Так хорошо на улице.

Я молча сидела в гостиной, в кресле, не включив свет. Ладони прижаты к животу, где уже пульсировала новая, крошечная жизнь. Теперь она была только моей. Моей и ничьей больше.

— Буся опять сам прибежал? — спросил он и заглянул ко мне в гостиную, отпивая молоко прямо из коробки.

Голос его звучал ровно, без единой нотки напряжения. Иногда Бусик и впрямь сам прибегал к подъезду.

— Угу, — выдавила я. — Сам. Опять.

«И отстегнул ошейник тоже сам», — хотелось сказать. Но язык был ватным и тяжёлым.

Вадим не принёс ни поводка, ни собачьей игрушки. Но я намеренно не стала допытывать. Мне это было уже не нужно.

Муж подошел, не включив свет, и потрепал меня по волосам.

— Ладно, я в душ. День сегодня адский.

«Да уж, — пронеслось в голове. — Должно быть, в такой тесной машинке душно, как в аду».

Я сидела и смотрела, как его блеклая тень, отброшенная с порога ванной, исчезла. Мир сузился до узкой полоски света, струящегося из-за неплотно прикрытой двери, и до тянущего ощущения внизу живота. Бусик в лежанке тревожно взвизгнул во сне. И я, вздрогнув, дотронулась до сумки с вещами, припрятанной за креслом.

Я долго думала, как поступить. И решила.

Завтра, когда Вадим отлучится по делам, я просто выйду из квартиры и не вернусь. Без слез, без нервов, без последних разговоров.

Скандалы рвут душу на части. От одной мысли об этом всё внутри натягивалось в тугую, дрожащую струну. А мне нельзя рвать душ. Уж точно не сейчас — в моём положении. Под моим сердцем растет крошечная хрупкая жизнь, и её благополучие — единственный закон, которому я теперь подчиняюсь.

Мы с Вадимом снимаем эту квартиру уже пять лет. Здесь полно моих вещей. И всё же, я подготовила только лёгкую сумку с самым необходимым. За остальным пришлю брата, когда всё уляжется. И если захочу вообще видеть свои старые вещи.

Мой уход — не манипуляция и не театр. Это не «посмотрим, как ты без меня». Это — разрез. Чистый и окончательный.

Я положила ладонь на ещё плоский живот.

— Прости, — прошептала я ему и Вадиму одновременно. — Но так будет лучше. Я слишком долго ждала тебя и теперь должна защитить.

Завтра я оставлю здесь не только вещи.

Я оставлю любовь, которая оказалась слишком хрупкой. Оставлю доверие, которое разбилось о запотевшее стекло чужой машины. Оставлю наш общий мирок — старую квартирку, фотографии, сувениры из счастливых поездок.

А заберу единственное реальное сокровище — малыша.

* * *

Катя, позвонила мне только утром.

Наконец-то! Она так нужна мне сейчас.

Голос её звенел с поражающей легкостью.

— Нинуль, привет! Можно я к тебе заскочу? Мне не терпится тебе кое-что показать!

Она всегда была эмоциональной, но сегодня в её голосе была какая-то особая, ликующая нота. Та, что бывает, когда делишься счастьем. Или когда знаешь чужой секрет.