После развода. Босс, это твоя дочь - Лилия Романова Страница 52

Потом Алина тихо сказала:

— Это ничего не значит.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь. Для тебя сейчас любое ее слово будет значить слишком много.

Он не стал спорить. И это, пожалуй, было самым неожиданным.

До дома они ехали молча.

На этот раз Алина сама села вперед, будто не могла выдержать еще одного пути, чувствуя его только за рулем и не имея возможности видеть лицо. Город за окнами уже темнел, отражения витрин смазывались в стекле, дворники на лобовом стекле равномерно снимали тонкий дождь. Внутри машины не было ни музыки, ни разговоров — только густая тишина, в которой у каждого было слишком много прошлого и слишком мало понятного будущего.

Возле подъезда он все-таки заглушил двигатель и повернулся к ней.

— Алина.

Она не сразу подняла взгляд.

— Что?

Максим молчал секунду, будто искал не удобные слова, а те, которые имеют право существовать после всего.

— Я не говорил этого тогда, — произнес он. — И, может быть, уже не имел права говорить много лет. Но сейчас скажу без оправданий. Я тебя не разлюбил. Я тебя подвел. Это не одно и то же.

Она закрыла глаза.

Вот этого как раз и нельзя было слышать сейчас. Не после переговорной. Не после суда. Не после фальшивок, семьи, слива, ребенка между ними и всего того, что уже случилось. Потому что это било не по злости. По тому месту, где когда-то было слишком много любви и которое до сих пор не до конца заросло.

— Не надо, — тихо сказала Алина.

— Это правда.

— А я не хочу правду в таком виде. Не сейчас.

— Хорошо.

Он принял и это. Без спора. Без нажима.

И именно это почему-то сделало больнее.

Дверь открыла сама Соня.

То есть попыталась, конечно. Света только подстраховала сзади, пока девочка торжественно дергала ручку и сияла так, будто готовила дома не обычный вечер, а государственный прием.

— Наконец-то! — заявила она. — Я уже все сделала.

— Что именно? — осторожно спросила Алина, разуваясь.

— Секрет.

Света виновато развела руками.

— Она весь вечер рисовала и никому не показывала.

Соня схватила обоих за одежду — Алину за рукав, Максима за край пальто — и потащила в комнату.

На ковре лежал рисунок.

Дом. Кривой, слишком яркий, с красной крышей и жутковатым желтым солнцем в углу. Рядом — три человечка. Один большой в синем, один в платье, один маленький между ними. У большого были почему-то очень длинные ноги, у женщины — красные волосы, хотя у Алины их отродясь не было, а у девочки на голове красовался фиолетовый бант размером с пол-лица.

— Это кто? — спросила Алина, уже зная, что сейчас у нее опять собьется дыхание.

— Это мы, — важно сказала Соня.

Она ткнула пальцем в человечков по очереди.

— Это я. Это мама. А это... — тут Соня чуть запнулась, посмотрела на Максима и вдруг неуверенно, не так смело, как в магазине, но уже без случайности, добавила: — Это мой папа.

Тишина стала другой.

Не страшной. Очень хрупкой.

Максим стоял, не двигаясь, и Алина видела, как у него на секунду дрогнули пальцы. Он не бросился к ребенку. Не сел перед ней на колени. Не начал благодарить судьбу за великое чудо. Только опустился на корточки так, чтобы оказаться с Соней на одном уровне.

— Ты уверена? — спросил он тихо.

Соня нахмурилась с той серьезностью, которая всегда выглядела в ней почти взрослой.

— А ты нет?

Он выдохнул. Почти болезненно.