Поворот на лето - Алексей Котейко Страница 3

Хлопнула дверь дома, выпустив наружу женщину.

— Папа, на первый две порции, – она осеклась, заметив стоящего возле веранды пса. Бродяга покосился на неё, потом снова взглянул на мужчину, и заметил, что брови того сошлись чуть ближе к переносице.

— Не вздумай, – предупредил он и шагнул вперёд. Пес приоткрыл пасть, демонстрируя зубы, однако человек снова обманул его ожидания. Увесистая металлическая кочерга осталась спокойно висеть на боковой стенке столика, а мужчина, сняв крышку, достал из кастрюли кусок мяса.

— Не надо бы тебе с солью и перцем… – вздохнул он и бросил угощение псу. Рычание погасло в горле бродяги, не успев толком оформиться. Перестав скалиться, он обнюхал мясо, ещё раз посмотрел на женщину и, видимо, решив рискнуть, схватил кусок. Жевал пёс торопливо, перекидывая угощение во рту то на одну сторону, то на другую, не присаживаясь и не ложась, готовый по-прежнему сорваться с места и бежать без оглядки.

— Бедняга, – сочувственно произнесла Мария, рассматривая свалявшуюся шерсть. Когда-то медно-золотистая, теперь она стала скорее грязно-ржавой, с плотными комками, в которых запутались колоски щетинника и колючки репейника. – Похож на породистого.

— Вряд ли, – с сомнением отозвался мужчина, доставая из кастрюли второй кусок. – Думаешь, породистый пёс выжил бы в лесу?

— Охотничий, – предположила женщина.

Бродяга и в самом деле смахивал на ретривера-«американца», но любому опытному собаководу разница бросилась бы в глаза. Шерсть у пса, хоть и соответствовавшая требованиям окраса, была короче и жёстче, морда – длиннее, голова – лобастее, а уж хвост и вовсе никак «не дотягивал» до стандартов: не слишком-то пушистый и сильно загибающийся вверх. Всё в Рыжем выдавало хоть от природы и красивого когда-то, но теперь сильно запущенного и бесприютного двортерьера.

— Может быть, нам его… – начала Мария, но пёс, подобрав второй кусок мяса, развернулся и затрусил обратно к недалёкой полосе елей. Люди проводили его взглядами, пока рыжеватое пятно не затерялось в тёмной хвое.

— Тебя вытащил такой же? – тихо спросила женщина. Её отец покачал головой и машинально тронул левую скулу. Там, спускаясь по щетинистой щеке почти от самого глаза и уходя вниз, до шеи, извивался широкий розоватый рубец.

— Нет. Совсем другой.

Она смотрела на отца, но тот, ничего больше не добавив, снова вернулся к работе. Тихонько стукнула дверь: Мария скрылась в доме. В лесу, укрывшись под низкими ветвями большой ели, бродячий пёс дожёвывал полученное угощение и чувствовал, как подступает сытая дрёма.

* * *

Рыжий родился далеко-далеко, на юге, где горы совсем маленькие, и весна в их долины приходит рано. Он смутно помнил мать – бело-золотистую, с такими же вислыми ушами, как у него; трёх братьев и сестру, с которыми возился днями напролёт, едва научившись ходить. Но ещё лучше и чётче он помнил свои несостоявшиеся дома, а с ними – людей, которые сменялись в его жизни.

Самый первый, чьё лицо за давностью лет превратилось для бродяги в коричневатое загорелое пятно, говорил скрипучим голосом, а пах землёй и потом. Иногда к ним добавлялся аромат табака, крепкого домашнего самосада – это означало, что руки человека совсем близко, и вот-вот схватят за загривок. Те руки не были ни грубыми, ни жестокими, хотя держали намертво, как стальной капкан.